Технологии

В чем облажались современные ученые-информатики и криптографы

admin
Всего просмотров: 179

Среднее время на прочтение: 10 минут, 43 секунды

В 50-х годах группа ученых высказалась против угрозы, которую несет в себе ядерное оружие. Стоит ли криптографам взять государственный надзор на себя?

Ученые-информатики и криптографы частично заняли самые верхние этажи башни из слоновой кости. Их работы почитаются и пользуются авторитетом среди ученых. Для среднестатистического наблюдателя все это слишком «по-технарски», чтобы это можно было понять. Проблемы этой научной области порой кажутся оторванными от реальности.

Но это далеко не всегда так. Представители компьютерных наук разработали систему постоянного наблюдения, которая следит за каждым сантиметром пространства, общественного и любого другого — и они же создали инструменты, которые позволяют сохранить приватность в мире цифровых технологий. Эта сфера насквозь пропитана политикой.

По крайней мере, так считает Филлип Рогауэй, профессор компьютерных наук в Калифорнийском университете в Дейвисе, который участвовал в создании самых важных инструментов, защищающих Интернет в наши дни. На прошлой неделе Рогауэй выступил на конференции в Оклэнде, Новая Зеландия, перед аудиторией, полной криптографов. Он уличил их в моральном провале: позволяя правительству создать механизм повсеместного наблюдения, представители этой науки потеряли доверие общественности. Рогауэй заявил, что долг ученых — стремиться к социальной справедливости.

Он сравнил опасность, возникшую из-за быстро растущей возможности современных властей наблюдать за людьми, с угрозой ядерной войны в 50-х и призвал ученых высказаться, что они и сделали.

В рамках общественной дискуссии я побеседовал с Рогауэйем о появившейся связи между шифровкой данных и терроризмом и о том, почему криптографы облажались с точки зрения морали. Ниже приведена слегка измененная в целях краткости и ясности версия нашего разговора.

Каве Уаделл: Почему нам стоит считать компьютерные науки политическими — и почему многие уже давно так делают?

Филлип Рогауэй: Я думаю, наука и технологии в принципе политичны по своему существу, и готовы мы с этим согласиться или нет, в этом природа этих явлений. Наше обучение в качестве ученых и инженеров приводит к потере социальных установок, и большинство из нас не заботится о том, как наша работа влияет на общество. А она, безусловно, это делает.

К тому же этому не так просто научиться. Я сам изучал курсы этики и технологии на протяжении нескольких лет, а студенты не привыкли слышать о том, что технологии имеют в своей сути очень много политики. Мы стремимся рассуждать о нашей работе очень субъективно. [Мы концентрируемся на том,] как наша деятельность влияет на нас и на маленькие группы или компании, с которыми мы сотрудничаем, а влияние на общество — то, на что мы обычно не обращаем внимания.

У: Что привело вас к осознанию политических последствий вашей собственной деятельности?

Р: Я думал об этом все больше и больше после истории со Сноуденом. Эти разоблачения заставили меня более открыто высказывать свое мнение относительно ошибок нас как единого сообщества в попытках сделать хоть что-то эффективное, чтобы противостоять превращению Интернета в замечательный инструмент слежки за людьми.

У: В вашей работе вы сравниваете дебаты по вопросу ядерной физики в 50-х с нынешними дебатами по вопросу криптографии. Ядерное оружие — одна из самых очевидных угроз человечеству. Вы считаете, наблюдение за населением представляет собой подобную опасность?

Р: Да, считаю. Конечно, они совершенно разные по своей сути, это очевидно. Угроза менее прямая и более незаметная. Ядерная война представляла явственно видимый и пугающий риск испариться ядерным грибом. А в данной ситуации перехода в состояние тотального наблюдения за населением мы видим лишь медленную утрату демократии.

У: Кому еще среди ученых других специальностей — кроме ядерщиков и компьютерщиков — присущ такой уровень политической ответственности?

Р: Я думаю, он присущ всем ученым и инженерам. Весьма немногие из нас делают что-то настолько непонятное для остальных и не связанное напрямую с социальным благополучием. Если не учитывать, например, математиков. Но мы живем в век технологий, и то, что делают ученые и другие люди, связанные с технологиями, меняет наш мир.

У: Есть ли какие-либо иные исторические примеры ученых, действующих согласно принципам морали и вопреки академическим истинам?

Р: Я упоминал некоторых из них в той статье. Рейчел Карсон [ученый и эколог-активист] — прекрасный пример. Существуют такие люди, как ученые-активисты: они не слишком широко известны, но они есть. Индийская активистка-физик Вандана Шива — откровенно говоря, одна из самых выдающихся.

Активная гражданская позиция — традиция, особенно распространенная среди физиков. Но ученые, работающие в области компьютерных наук, не склонны проявлять активность в сфере политики. Мне кажется, что-то подобное было во время дебатов о «Звездных войнах» — некоторые компьютерщики ставили под сомнение жизнеспособность системы, которую планировал ввести Рейган (речь идет о Стратегической оборонной инициативе, — прим. Newочём), и утверждали, что это слишком далеко от реальных возможностей современной компьютерной науки. Так что играющий важную роль в таких историях ученый — это не новость.

У: Из-за чего именно физики так вовлечены в такого рода деятельность?

Р: Мне кажется, это своеобразное наследие, оставшееся от опыта проекта «Манхэттен». На мой взгляд, мы в некотором смысле продолжаем нашу историю, и физики это усвоили давно и прочно.

Я приведу в пример случай, когда в моем университете группа физиков оказалось единственной, кто призвал ректора к уходу с должности после инцидента с перцовым баллончиком. Почему-то меня это не удивило. Мои коллеги на кафедре физики говорят, что такие вопросы обсуждаются постоянно, и я не думаю, что то же самое можно сказать в общем о технических кафедрах.

У: Опасна ли политизация академических дисциплин? Я думаю, многих людей привлекает в науке тот факт, что здесь можно удовлетворить свое любопытство. Может ли что-то пойти не так при вмешательстве политики?

Р: Мне кажется, политика уже здесь, признают это люди или нет. Если открывается аполитичная, на первый взгляд, кафедра, стоит немного покопаться, и вы обнаруживаете, что три четверти факультета финансирует Минобороны. Это, в общем-то, не очень аполитично. Это сильно способствует поддержанию определенного духа, а некоторые просто не успевают им проникнуться.

У: Влияют ли на это бессрочные контракты? Помогают ли они научным работникам сфокусироваться на важных социальных проблемах или же отрывают их от реальности?

Р: Теоретически, бессрочный контракт должен высвобождать ученых, которым уже доводилось рисковать и которые начали задаваться вопросами, способными пошатнуть власть. На практике смысла в этом нет. К тому моменту, как сотруднику будет предоставлен такого рода контракт, его или ее восприятие мира уже будет установлено, так что если до этого он не интересовался политикой, навряд ли это что-то изменит.

У: Вы критично высказывались о трактовке правоохранительными органами того, что директор ФБР Джеймс Коми назвал «проблемой невидимости» (going-dark problem). Выступая на этой неделе перед Юридическим комитетом Сената, он объяснил риски применения криптостойкого шифрования — «сегодня шифрование является инструментом террористической разведки». Как вы относитесь к такой трактовке проблемы?

Р: Я уже [на этой неделе] давал интервью, где объяснял два противоположных подхода к тому, что собой представляет государственная разведка: подход правоохранительных ведомств и подход тех, кто занимается изучением государственной разведки. Джеймс Коми в своих выступлениях неоднократно подтверждал основные тезисы первой трактовки. Я не верю, что их конечная цель — более тщательный контроль за проявлениями терроризма.

Это связано с целым набором предубеждений, начиная с того, что приватность и безопасность противоречат друг другу, что по улицам бродят «плохие парни» и что новые технологии дают им преимущество, ведь теперь они могут использовать шифрование.

«Мы рискуем остаться в неведении». Эту фразу часто использует Джеймс Коми. Нас изолируют от мира в темном шкафу. Вся суть подобных высказываний, я убежден, в том, что нас пугают и заставляют поверить в необходимость этой «отеческой заботы», но для этого нужно пожертвовать некоторыми гражданскими правами — все это для нашего же блага.

Не думаю, что это имеет смысл, начиная с противопоставления безопасности и приватности и продолжая призывом отказаться от публичного доступа к эффективным инструментам приватности, что каким-то образом должно помочь в борьбе с терроризмом.

Я считаю, что проблема терроризма не имеет ничего общего с вопросом слежки за гражданами. Это убедительная история, учитывая современные условия, но АНБ (Агентство национальной безопасности) признает свою миссию в том, чтобы защищать интересы граждан. В то время, как терроризм входит в интересы только некоторых граждан, остальные никак с ним не связаны, и я не думаю, что слежка направлена исключительно на борьбу с террористами. Даже если так, она бы не принесла должного эффекта.

Если кто-нибудь захочет зашифровать свои сообщения, он найдет способ это сделать, неважно, будет ли этот способ связан с массовыми информационными продуктами. Когда ты ограничиваешь возможность шифрования для обычных людей, то не можешь «запретить» его для террористов. Это просто подвергает дополнительному риску бытовое общение всех людей.

Более того, правоохранительные органы уже имеют в своем распоряжении огромный набор инструментов. Беспрецедентное количество возможностей, как в сфере охраны порядка, так и по части разведки. Это нельзя назвать «темными временами» для разведки и контроля, это время огромных информационных потоков. Еще никогда в истории не было так просто получить столько информации о ком-то или о чем-то. Поэтому, в некотором смысле, речь идет о защите минимального набора данных, остающихся приватными.

У: То, что террористы используют новые технологии, не подлежит сомнению. Могут ли ученые, работающие в сфере информационных наук, как-то на это повлиять?

Р: Преступники всегда будут пользоваться преимуществами технологий, также, как и простые обыватели. Мне не верится, что кому-нибудь удастся это изменить. К счастью, преступная деятельность никогда не была настолько тяжким бременем для общества, чтобы ограничить доступ к целым сферам научных достижений.

У: Вы упоминали научных работников, желающих тем или иным образом привлечь людей к проблеме тотальной слежки и заставить задуматься о своем участии в разрешении этой проблемы. Можно ли считать моральные принципы критерием для приема на работу?

Р: Думаю, когда принимаешь новых сотрудников в государственный университет, справедливо спрашивать их мнение по общественным вопросам, о социальной ответственности ученого. Конечно, тут нужно быть осторожным, чтобы это не превратилось в подобие политического теста, где вы выбираете только тех, чьи взгляды вам подходят.

Но задача государственного университета, в моем случае, получившего во владение земельный участок от правительства, — работать на благо общества. И если кандидат не признает вовсе, что это часть его/ее работы, для меня это будет неприемлемо.

Но опять-таки, нужно следить за тем, чтобы собеседование не стало слишком политизированным. Существует множество убеждений, идеально согласующихся с работой ученого или преподавателя. Но есть одна идеология, которую я не признаю: «Мои действия ни на что не влияют, и у меня нет ответственности». Это просто неправильно.

У: Как насчет финансирования? Тот факт, что большая часть денег, обеспечивающих университет, поступает от государства, которое вовлечено в разведывательную деятельность — что вы скажете об этом?

Р: Преподаватели вправе решить, какой объем финансирования им нужен и на какие цели. Но очень редко преподаватель может, к примеру, сказать: «Я не согласен получать деньги от Министерства обороны». На самом деле, думаю, что такой подход нужно распространять. Так что люди могли бы сказать: «Не возьму денег от этого ведомства, потому что не согласен с его установками».

У: Это можно считать реальным предложением?

Р: Это предложение более чем реально, в том смысле, что можно быть успешным преподавателем, не получая финансирования от Министерства обороны. У вас не будет такого количества студентов и вы не сможете курировать работу больших исследовательских групп. В некоторых сферах информатики, и, я уверен, во многих других, более широких областях, значительная часть финансирования идёт из этого министерства.

Я как-то спросил у специалиста в сфере архитектуры компьютера, может ли он назвать человека из этой области, который не стал бы брать денег от МО — он ответил, что не знает таких. И он не был уверен, что нашелся бы такой человек, и при этом был успешен в своей специальности без доступа к реальному финансированию, когда основным источником был бы, скажем, [Национальный научный фонд].

В моей сфере (криптографии), думаю, нашелся бы кто-нибудь, для кого было бы достаточно денег этого фонда. Но нельзя ожидать этого от группы из 10 студентов, к примеру.

У: В вашей научной работе и по ходу беседы вы высказываетесь довольно критично о своих коллегах по специальности. Как они отреагировали на критику после вашего выступления?

Р: Я получил очень много отзывов, и почти все были положительными. Мою работу оценили даже те преподаватели, исследования которых ей противоречили.Поэтому я убежден, что представленные мною идеи существуют в виде скрытой тенденции в мыслях многих людей. Просто их не принято озвучивать. Я получил много доброжелательных электронных писем и благодарностей, и, по большому счету, ни одного негативного отзыва. Может, люди просто не говорят об этом, даже и не знаю!

У: Что вы думаете об этической роли журналистики и СМИ в этих вопросах?

Р: Прежде всего, мне кажется, велика вероятность того, что пресса может быть постоянным объектом слежки. Меня удивляет, что журналисты не так активно выступают за надежный и легкий доступ к инструментам приватности.

Может быть, это говорит об угасании расследовательской журналистики, о том, что становится все меньше тех, кто ею занимается, и репортеры больше не «в боевой готовности», у них нет той тяги к новым сенсациям — многие из них находятся под наблюдением, и вы даже потенциально не способны уклониться от слежки.

В мире, где журналистам отказан доступ источникам информации, свободным от государственного вмешательства, сводятся на нет те важнейшие аспекты, которые обеспечивают работу демократии. У нас не будет здоровой демократии без здоровой журналистики, а свободной прессы не будет до тех пор, пока нет возможности провести конфиденциальную беседу.

И это касается не только того, о чем вы говорите, но и того, кто ваш собеседник. Если каждая встреча, назначенная журналистом — ее весомость, количество минут, частота этих встреч, и прочее, будет доступно для тысяч аналитиков с помощью поисковика типа Google, думаю, что это сделает расследовательскую журналистику практически невозможной.

Автор: Каве Уаделл.
Оригинал: Atlantic.

Перевели: Наташа Живова, Денис Пронин.
Редактировали: Поликарп Никифоров, Евгений Урываев, Варвара Болховитинова.