Полнейшая иллюминация

Россия
Поиски Петра Хохлова

Российский солдат пропал на Украине

Из-за смерти отца и пьянства матери Петр Холов и его брат Сергей попали в детдом в Новоузенске – маленьком пыльном городке с низенькими советскими многоквартирными домами на границе России и Казахстана. У мальчиков больше никого не было. Петр был тихим и послушным, отчитывал других учеников, когда они фамильярно обращались к учителям на «ты» вместо «вы». Он играл на балалайке на уроках музыки и вел себя как маленький джентльмен в присутствии хорошеньких девочек. Когда мальчики подросли, Петр стал советоваться со старшим братом по любому поводу, вплоть до того, какую футболку ему купить. Когда Сергей ухаживал за женщиной, которая впоследствии стала его женой, Петр – всего на два года младше Сергея, но с гладким мальчишечьим лицом, которое делало его еще моложе – ходил с ними на свидания в кино и засыпал на заднем сиденье машины по пути домой.

Когда Петру исполнилось 18 лет, и он окончил школу при приюте, его призвали для обязательной службы в армии на год; в итоге он оказался на военной базе в сотнях километров к северу – в Нижнем Новгороде. Спустя 9 месяцев он решил заключить трехлетний контракт в качестве профессионального военного. Вооруженные силы РФ состоят из крупной призывной армии (340000 молодых людей призываются ежегодно) и профессиональной армии (220000 офицеров и 200000 солдат-контрактников). У Петра, в общем-то, не было других вариантов найти деньги на учебу или покупку квартиры. Сергей воспротивился его плану. Он хотел, чтобы брат вернулся к нему в Новоузенск. Но Петр был настроен решительно: «Что мне, остаться здесь и спиться до смерти? Или на стройке работать?», – спрашивал он.

Петр приехал домой погостить, и между братьями возникла ссора. «Не подписывай контракт», – умолял Сергей, – «отслужи свой срок и возвращайся сюда».

Но Сергей знал, что была и другая причина, по которой его брат хотел остаться на военной базе: Петр влюбился в студентку местного медицинского колледжа. Анне Комоловой было 17 лет, у нее была милая улыбка и светлые волосы, ниспадавшие на лоб. Она тоже выросла без родителей, что сблизило ее и Петра; вскоре они заговорили о том, чтобы съехаться. После полугода отношений Петр сделал ей предложение. Они планировали зарегистрировать брак в октябре, когда Анне исполнится 18, и у Петра появится возможность отвезти ее домой в Новоузенск и представить Сергею и его жене Назире. Сергей осознавал, что остаться под Нижним Новгородом для Петра означало быть ближе к Анне, которой предстояло еще несколько лет учебы в медколледже. Было тяжело перенести разлуку с младшим братом, но он понимал – и даже уважал – решение Петра. «Ладно, он хочет чего-то достичь, он поставил перед собой цель», – думал он.

19 августа Сергею позвонил друг и сказал, что местная призывная комиссия в Новоузенске сообщила о том, что Петр покинул свой пост. Он пропал без вести. Два офицера отправились в Новоузенск на его поиски. Сергей заверил их, что Петр домой не возвращался, но где он – Серей не имеет представления. «С чего ему убегать?», – удивлялся Сергей. – «Он был контрактником, а не призывником, и мог официально уйти, если хотел».

Через час Сергей и Назира приехали в военкомат. Офицеры уже были там. Сергею дали стопку листовок, которые они расклеивали по всему городу – с фотографией, датой рождения Петра, номером его военного билета и домашним адресом. Пока офицеры разговаривали с Сергеем, одному из них позвонил командир из Нижнего Новгорода. Звонивший сказал, что на YouTube появилось видео. Петр был на Украине.

Назира стала искать видео на своем телефоне. Все – том числе и два офицера – прильнули к маленькому экрану. Там был Петр в мятой темно-зеленой военной форме, на его гладком лице – выражение усталости и страха. «Видно было, что он на нервах», – сказал мне Сергей. – «Он тяжело дышал. У него губы высохли. Он был не в себе».

Видео, размещенное СБУ Украины, показывало сцену допроса. Вначале Петр представляется как «гражданин Российской Федерации». Позади него висит зеленая занавеска – единственная заметная деталь на абсолютно неприметном фоне. При допросе Петр описал свое участие в открытом оказании помощи русскоговорящим ополченцам, которые на тот момент три месяца вели военные действия против киевских властей. По словам Петра, его мотострелковая бригада размещалась в Ростове на границе с Украиной. После месяца жизни в палатках солдаты получили приказ от командира кампании. Им было велено выстроить в колонну 14 бронемашин с отсутствующими опознавательными знаками – от номеров техники до серийных номеров турелей – и отвезти их к границе. Там, как Петр быстро, но монотонно сообщил на допросе, «нам сказали, что машины отдали каким-то чеченцам, а они передадут их ополченцам».

Это происходило несколько раз, объяснил Петр, перечисляя имена офицеров, отдававших приказы: Сашенко, Поломотов, Дульцев. Сергей заметил, что в некоторые моменты – когда Петр говорил о передаче военного оборудования ополченцам или о том, как сепаратисты закидывали мирное население гранатами и минами – офицеры, находившиеся с ним в призывной комиссии, что-то бормотали и даже вздрагивали. «Он знает много информации», – зловеще сказал один из них.

На этом моменте допроса рассказ Петра внезапно превратился из повествования об исполнении солдатского долга в дикую авантюру. Вместе с другим солдатом Девятой бригады они посреди ночи сбежали со своей временной базы и перешли через границу. Они хотели присоединиться к ополчению, которое, по слухам, платило 150000 рублей в месяц. Они два дня шли через лес, потом переплыли реку, и в итоге их схватила группа ополченцев. В штабе ополченцев в Новосветловке им отвели место. Петр сказал, что ему выдали бронежилет, автомат Калашникова и несколько гранат. Он поехал на советской «Ладе» с тремя ополченцами; его друг отправился в другом направлении на BMW. Через какое-то время машину, в которой ехал Петр, остановили украинские солдаты и взяли всех под стражу. После допроса, сказал он, «они дали мне поесть и сигареты». Видео резко обрывается, на лицо Петра падает слабый свет фонарика.

Офицеры немедленно связались со своим начальством, им было приказано ночевать в Новоузенске и вернуться на базу на следующий день. Перед уходом они проинструктировали Сергея: никуда не ходить, никого о помощи не просить. «Мы сами его вернем», – сказал ему один из офицеров, пообещав обмен пленными с украинцами. Назира расплакалась.

Зачисление Петра в российскую армию примерно совпало по времени с началом войны на Украине, за 900 километров от места, где базировалась его бригада. Конфликт вырос из беспорядков и страха, возникших на Украине прошлой весной, когда в результате протестов был свержен президент, Виктор Янукович. Многие жители русскоговорящего востока Украины не доверяли новым властям, и стали формировать ополчение, захватывая административные и общественные здания и ведя открытые военные действия против прибывших украинских вооруженных сил. Им помогали многочисленные российские агенты и бойцы-добровольцы, вдохновленные относительной легкостью, с которой Россия присоединила украинский полуостров Крым, большинство населения которого было пророссийско настроено. Восстания в Донецке и Луганске, двух наиболее восточно-расположенных областях Украины, начались некоторое время спустя. С самого начала Кремль отрицал свою причастность к конфликту в Донбассе, как часто называют этот регион. Но летом российское правительство уже не могло скрывать тот факт, что российские деньги, оружие и, вероятно, солдаты, постоянно переправлялись через границу.

Анна вспоминает, что первые недели службы Петра не были богаты на события, даже в плане досуга. «Мы сачкуем», – говорил он ей. – «Мы почти ничего не делаем». Но потом, к концу июня, Петр и другие солдаты бригады были переправлены в Ростовскую область для военных учений. Насколько Анна помнит, сначала командиры Петра говорили ему, что это на неделю, может быть, на две. Когда прошел месяц, Петр сказал Анне, что он вернется к сентябрю. В последний раз они разговаривали в конце июля. «Ты редко звонишь», – говорила ему Анна, – «я уже отвыкла от твоего голоса». «Чаще невозможно, – сказал он, – «дождись меня, я скоро вернусь». В том разговоре он говорил что-то про Донбасс, неспокойный регион на востоке Украины. Петр и его сослуживцы расквартировались либо там, либо с российской стороны границы – она не запомнила наверняка.

Тот последний разговор случился как раз тогда, когда война переходила на новую стадию – и в результате Россия тоже поменяла свое отношение к конфликту. В начале войны в апреле и мае силы ополчения громили украинскую армию и отряды добровольцев, сражавшихся на ее стороне, в унизительных битвах, захватывая довольно крупные территории. На протяжении весны и лета, российское участие, по крайней мере, в военном плане, ограничивалось поставками оружия и оборудования ополченцам; а присутствовавшие в регионе российские военные находились там в качестве инструкторов или технических специалистов. Но по мере того, как война (или, как назвал ее выбранный в мае президент Украины Петр Порошенко – «антитеррористическая операция») набирала обороты, украинская сторона начала отыгрываться. К началу августа правительство в Киеве отбило 75% территории, однажды захваченной сепаратистами. Действующая подчас безо всякого разбора артиллерийская кампания сотрясла Луганск, чье население до войны составляло 450000 человек, оставив город без электричества и на грани захвата прокиевским ополчением. Донецк, крупнейший город на удерживаемом повстанцами востоке и политическая столица сепаратистов, казалось, рухнет в течение нескольких недель, если не дней.

Если бы ополченцев разгромили, президент Путин потерял бы свои рычаги на Украине. Ему было необходимо, чтобы сепаратисты продержались, и, практически наверняка, не потому что он хотел аннексировать контролируемые ими территории, но потому что ему было выгодно, чтобы этот конфликт оставался неразрешенным – это инструмент, который Россия могла бы использовать годами для усложнения политической ситуации на Украине. Путин предупредил о «последствиях», если Киев продолжит гнуть свою линию. Он повторял, что не может быть военного решения проблемы – это заявление было сделано не из гуманистических соображений, а потому что он не хотел, чтобы его марионетки (в русском языке нет аналога, в теории международных отношений используется английский вариант proxy force, proxy war – война чужими руками, – примечание переводчика) потерпели поражение на поле боя, прежде чем он достигнет политической победы.

В августе, спустя несколько дней после исчезновения Петра, силы сепаратистов начали контрнаступление против украинской армии. Но многочисленные доказательства свидетельствуют о том, что решающую роль в этой атаке сыграли российские военные подразделения, которые впервые с начала войны принимали непосредственное участие в боях на территории Украины. Для российских официальных лиц и федеральных СМИ прямое участие российских солдат в военных действиях – а в особенности тот факт, что в ходе сражений погибли десятки, если не сотни людей – было запретной темой, которую игнорировали или отрицали на всех уровнях государственной бюрократии. Но разница на поле боя стала ощутимой. Украинские силы могли надеяться, имей они еще немного времени, на подавление мятежа ополченцев, но против российской армии и ее вооружений у них шансов не было. Запад не спешил на помощь Порошенко, сделав ясным, что дальнейшие попытки Киева продолжить сражения рискуют повлечь за собой полное поражение. Спустя несколько дней после начала контрнаступления Порошенко прибыл в Минск, где согласился на перемирие, по условиям которого ополченцы получали более широкую автономию, что, по сути, создало поддерживаемую Россией замершую зону конфликта в восточной Украине.

В конце августа Сергей и Назира все еще не теряли надежду, что государство найдет способ вернуть Петра. На следующий день после просмотра видео они поехали в Саратов за 200 км, но там их отказались принять и в военной прокуратуре, и в региональной штаб-квартире ФСБ. Неделю спустя они совершили изнурительную 12-часовую поездку на автобусе в часть Петра в Нижнем Новгороде. Офицеры тепло их поприветствовали – накормили обедом в столовой, провели тур по казармам – но Сергей и Назира уехали, не получив особо никакой информации, кроме обещаний, что люди «сверху» занимаются этим, и что Петра освободят в течение одного-двух месяцев.

Офицеры из части также вступили в контакт с Анной. Вскоре после исчезновения Петра ей позвонили: «Вы девушка Петра Сергеевича Хохлова? Известно ли вам его настоящее местоположение?». Она подумала, что это шутка; в любом случае, сказала она мне, у нее не было ни малейшего представления о местонахождении Петра, и она не связывалась с ним со времени его исчезновения. Она расстроилась и разозлилась. «Они вбили мне в голову, что он сбежал, словно последний подлец». Затем звонки из части стали приобретать угрожающий оттенок. «Мы не знаем, где он, но если он объявится, то ему же будет хуже», – сказал ей командир. Он сказал, что Петра могут обвинить в дезертирстве, что повлечет за собой тюремный срок до 7 лет лишения свободы. Женщина, представившаяся психологом части, прислала Анне видео допроса Петра и сказала, что он добровольно дезертировал на сторону ополченцев. На следующий день позвонил командир. Он сказал, что это была его жена. «Удалите видео, удалите все сообщения. Ничего никому не говорите, ничего никому не показывайте».

К осени начало нарастать чувство тщетности. Когда различные части российского государственного механизма дают обратный ход и накладываются друг на друга, становится практически невозможно вытянуть их обратно. Сергей написал письмо министру обороны России Сергею Шойгу, а Анна написала личное письмо Путину на сайте президента. Никто из них ответа не получил. Когда я пришел к Сергею и Назире в их однокомнатную квартиру на окраине Новоузенска, у них уже не осталось связи и с командирами части, где служил Петр. Я сидел с ними на кухне, закусывая толстыми жирными кусками розовой сосиски, зажатыми между хрустящими кусочками хлеба, в то время как Назира звонила подполковнику ответственному за безопасность бригады. Ответил безжизненный мужской голос, Назира сказала, что она насчет Петра. «У вас есть новости о нем?» – спросила она.
«У меня нет никакой информации», – ответил мужчина и быстро повесил трубку.

«Самое ужасное в том», – говорит Сергей, – «что если бы со мной что-то случилось, Петя бы не стал сидеть дома. Он бы что-нибудь придумал. Но мы здесь. Мы не знаем, что делать». Все, что они с Назирой смогли придумать – это продать свою квартиру и на вырученные деньги поехать в Москву и нанять адвоката. Пока же, все, к кому они обращались, «смеялись над нами, как над дураками», по словам Сергея. «Мы не знаем законов. Мы ничего не знаем. Ну вот придем мы куда-нибудь, а нас там спросят, чего нам надо». Стало очевидным, что российский солдат на Украине – это очень неудобная персона для возвращения домой.

Несмотря на молчание официальных лиц по данному вопросу, сейчас практически невозможно отрицать роль, сыгранную российскими вооруженными силами в этом конфликте. Среди прочих доказательств, журналисты обнаружили на полях сражений российскую военную документацию и оборудование; кроме того, ряд секретных и подозрительных похорон российских солдат на родине не сходится с заявлениями, что на востоке Украины нет, и не было российских служащих. Независимые сайты собирают истории семей и друзей российских солдат, взятых в плен или убитых на Украине, на одном из таких сайтов счет идет на сотни.

История одной части, 331-го полка ВДВ, расположенного недалеко от Костромы, может особенно много рассказать. 25 августа СБУ Украины объявила о задержании 10 десантников из этого полка на расстоянии 30 км от российской границы. В серии видеороликов, снятых во время их заключения, некоторые заключенные из 331 полка рассказывают, что им приказали везти технику к определенным координатам; они поняли, что находятся на Украине только когда увидели танк с украинским флагом, когда и началась стрельба. На вопрос об их задержании, Путин заявил, что десантники «просто заблудились» на неразмеченном участке границы.

Но 2 сентября солдат данного полка, Сергей Селезнев, был похоронен в родном Владимире. Местные военные заявили, что он погиб на учениях в Ростове. Примерно в то же время другой десантник, Андрей Пилипчук, был похоронен в Костроме; власти никак не прокомментировали его смерть; администрация костромского кладбища сообщила репортером российского издания РБК, что там недавно хоронили еще трех солдат 331 полка – убитых, по их словам, «на Украине». Позже, 4 сентября, федеральный Первый канал показал репортаж о похоронах 28-летнего десантника из этого полка, Анатолия Травкина. Показывая снимок деревянного гроба, завернутого в российский флаг, ведущий рассказал, как Травкин умер: «Месяц назад он уехал в Донбасс, не сказав никому из близких. Командиры части подчеркивают, что он взял отпуск, чтобы поехать в зону военных действий». По идее, эти загадочные события позволяют предположить, что текущее лето стало очень неожиданным и опасным для 331 полка: в течение одного месяца некоторые его солдаты потерялись на Украине, другие погибли во время учений рядом с границей, а, по крайней мере, один погиб, сражаясь в качестве добровольца.

Когда 10 сентября в московской церкви Святой Троицы Путин зажег свечку в память о «тех, кто пострадал, защищая людей в Новороссии» (дореволюционное название юго-восточной Украины, которое стало вновь использоваться про-российскими сепаратистами), это казалось молчаливым намеком на российских служащих, погибших или раненых на Украине (пресс-секретарь Путина отверг это предположение). Но официальная позиция Путина и других кремлевских официальных лиц оставалась прежней с самого начала: ни одному российскому солдату не отдавался приказ воевать на Украине. На пресс-конференции 18 декабря Путин снова отрицал, что Россия посылала свои вооруженные силы на Украину этим летом. «Мы не атакуем – в политическом смысле этого слова, – мы ни на кого не нападаем», – заявил он.

Через две недели после моего визита в квартиру Сергея и Назиры я отправился в Киев, чтобы встретиться с Сергеем Козяковым, юрисконсультом, который заседал в общественной палате СБУ, что сделало его кем-то вроде уполномоченного по правам человека в службе безопасности. Он сказал мне, что мало кто был обеспокоен судьбой Петра, потому что это могло как спасти его, так и поставить в серьезную опасность. Если бы украинцы задержали «полковника ФСБ, ну да, такой человек интересен», – сказал Козяков. «Его можно обменять на 10 украинских солдат. За генерала, наверное, можно выручить Надю Савченко» – пилота ВВС Украины, при загадочных обстоятельствах находящуюся под арестом в России и в данный момент ожидающую суда в Москве. «Но кто такой этот Хохлов? Он неудобен для обеих сторон», сказал Козяков. Для России его присутствие на Украине противоречит многочисленным возражениям Кремля, что российских солдат не посылали сражаться на Украине. Для украинской же стороны, которая хочет скорейшего завершения войны, Петр олицетворяет правду о российском участии, что может спровоцировать действия, которые Украине не хотелось бы предпринимать. Козяков сказал, что существуют «сотни возможностей» касательно судьбы Петра: «Может быть, его отпустили, но он остался где-то в восточной Украине, потому что он знает, что дома его ждет уголовное дело, а может, его вернули в Россию, и теперь где-то держат. Или хуже, он им просто мешал, и они от него избавились».

Как и в случае злополучного 331-го полка ВДВ, есть убедительные доказательства – хоть и не столь существенные – что бригада Петра действительно участвовала в войне. Когда Сергей был в Нижнем Новгороде, командиры сказали ему, что Петр был лишь одним из шестерых солдат 9-ой бригады, исчезнувших во время летних учений в Ростове. В июле газета «Комсомольская правда» опубликовала статью о двух других солдатах этой бригады – Армене Давояне и Александре Воронове, которые были убиты «на границе с Украиной» в Ростовской области. Как сообщалось в рапорте, они попали под обстрел, сопровождая колонну беженцев. Вскоре статья исчезла с сайта газеты.

Я говорил по телефону с 74-летней бабушкой Воронова, погибшего в 23 года солдата спецвойск. Он рано потерял обоих родителей, и его воспитывала бабушка. В июне он сказал ей, что направляется в Ростов на учения. Утром 14 июля небольшая группа военных офицеров пришла к ней домой, в небольшой поселок под Нижним Новгородом. Она вспоминает, что они сказали ей: «Вашего внука больше нет». Она не знает подробностей его смерти; все, что ей сообщили – это произошло «по военным обстоятельствам».

Руслан Гарафеев – сослуживец, с которым, по словам Петра на видео, опубликованном СБУ, они пересекли украинскую границу – скорее всего, стал еще одной жертвой. Некоторые независимые сайты, отслеживающие судьбы российских солдат на Украине, числят Гарафеева погибшим, но без подтверждения. Страницы Гарафеева в соцсетях были удалены, но до этого он написал в статусе: «Мочу хохлов в Ростове». Бывший сослуживец Гарафеева сказал мне, что его друзья, по-прежнему находящиеся в части, сообщили ему, что Гарафеев действительно был убит. По его словам, они рассказали о цинковом гробе с телом Гарафеева. Этот же друг сказал, что это было похоже на Гарафеева – присоединиться к ополченцам в поиске легких денег. «Не то что бы он был плохим парнем; он просто не думал серьезно о последствиях», – сказал он мне. «Он всегда плыл по течению. Он услышал, что можно заработать, ветер туда подул – и он по ветру».
Наверное, никто не знает больше о стиле ведения войн в постсоветской России, как Валентина Мельникова, глава Союза Комитетов солдатских матерей России. Эта организация получила известность в середине 90-х – во время первой чеченской войны, которая началась с ряда тайных учений, в ходе которых погибло значительное количество российских солдат. Тем не менее, президент Борис Ельцин месяцами отрицал присутствие российских войск в Чечне. Этой осенью в Москве я навестил Мельникову, влиятельную 68-летнюю женщину с изогнутыми бровями и короткими взъерошенными рыжими волосами. Огромное количество бумаг, лежавших на всех поверхностях и во всех углах ее кабинета, подтверждало смертельную сложность российской бюрократической машины. Каждый запрос информации, отправляемый ею, требует писем и документов с официальными печатями; получаемые же ответы складываются в шаткие башни в однокомнатном штабе комитета.

Ее больше всего смущало и огорчало то, матери солдат, служивших во время войны в Чечне, стояли в очередях по 200 человек, чтобы попасть к ней в кабинет. Они хотели знать, где их сыновья, и как их вернуть. Сейчас она получает кипы запросов от солдатских семей касательно Украины. «Как будто они не хотят поверить, или не могут поверить, что это настоящая жизнь, что это действительно происходит», – говорит она. – «Общество снова стало пассивным, слишком запуганным или робким, чтобы бросить вызов государству: если власти сказали, что войны нет, значит – ее нет».

Сергей был одним из тех, кто обратился к Мельниковой за помощью, и она согласилась сделать несколько звонков и отправить официальные запросы по информации о судьбе Петра. Но несмотря на ее связи в военных кругах, Мельникова, занимавшаяся этим делом больше месяца, не получила вразумительных ответов. Представитель Министерства обороны сказал ей, что на Петра завели уголовное дело за дезертирство; но он добавил одну странную вещь – позиция российской стороны состоит в том, что Петр ушел сражаться не за ополчение, а перебежал на сторону украинской армии. Ее запросы направляли из одной службы в другую. По ее словам государство решило «играть в дурачков»,  бесконечно посылая ее запросы от стола к столу. «Это тупик».

Она думала, что, возможно, Петра опять схватили – на этот раз российские офицеры – и держат где-то на российской территории, чтобы не дать ему говорить. Подобный прецедент уже имел место: в 1999 году, во время второй чеченской войны, Мельникову вызвали в один из московских аэропортов, чтобы встретить группу российских солдат, взятых в плен боевиками и впоследствии отпущенных. Но солдаты так и не появились; по прибытию их забрало специальное контртеррористическое подразделение, и Мельникова провела две недели в телефонных звонках, чтобы найти их. «Мы нашли их живыми, но это было другое время», – сказала она. Что касается Петра, она заявила следующее: «я не знаю, в каком состоянии мы его найдем, да и найдем ли вообще». Она покачала головой. «Это как с Чернобылем – все в гигантском саркофаге».

Несколько дней спустя, в Киеве, мои личные поиски Петра, наконец, привели к зацепке. И представитель СБУ, и члены ополчения согласились, что вечером 21 сентября на трассе под Донецком Петра и еще 22 подозреваемых в борьбе на стороне ополчения передали из украинского заключения под контроль руководства сепаратистов. Это был один из случаев обмена заключенными, которые имели место этой осенью в соответствии с Минскими мирными соглашениями. Я видел съемку этого освобождения, сделанную членом «политбюро» министерства обороны повстанцев. Все происходит очень быстро: подъезжает автобус, затем Петр и остальные выходят из него и строятся вдоль дороги. Несколько минут спустя, когда солнце опускается за горизонт, они заходят в другой автобус и уезжают на территорию ополченцев.

Как минимум, это значило, что Петр выбрался из украинского заключения живым. Представитель ополченцев, подтвердивший освобождение и передачу Петра, предположил, что он мог присоединиться к одной из сепаратистских группировок на востоке Украины. Когда я сказал об этом Мельниковой, она ответила: «Если он жив, то рано или поздно объявится». Но, как она объяснила, это оптимистичный сценарий. «Если он действительно сражается на стороне повстанцев, и в итоге его убьют в ходе боя, то как мы его найдем?».

В середине ноября, через два месяца после перемирия, которое де-юре завершило сражения между ополчением и украинской армией, я отправился в Донецк, где расположилось сепаратистское правительство, чтобы попытаться найти следы, которые могут привести к Петру. Хотя выстрелы и артобстрелы были гораздо более редкими, чем летом – во время активной фазы войны, в регионе по-прежнему вспыхивали сражения. Я поехал поездом из Киева до Константиновки – последней станции, находящейся под контролем украинцев, на комфортабельном современном высокоскоростном пути, построенном посредством огромных затрат к Чемпионату Европы по футболу-2012, проводившемся на Украине. Раньше он шел до Донецка, но конечный отрезок пути не использовался в течение последних месяцев. Вместо этого я взял напрокат машину, чтобы доехать чуть более 100 километров до Донецка, проезжая многочисленные украинские КПП, которые, по сути, установили новую внутреннюю границу с территориями, захваченными ополченцами, а потом – череду повстанческих КПП на подъезде к Донецку. Город, раньше бывший региональной столицей с населением в миллион человек, казался тихим и пустым. Центр города не так сильно пострадал от артобстрелов во время войны, но и там часто можно было увидеть здания с обожженными, лопнувшими фасадами или вообще сгоревшие руины. Жизнь кипела лишь в некоторых гостиничных барах, которые продолжали работать. Там стали собираться толпы командиров ополчения, в камуфляже, с пистолетами на поясе, всегда в сопровождении местных ярко накрашенных красоток на высоких каблуках.

Однажды, холодной промозглой ночью, когда улицы были темны и тихи, я встретился с 28-летним Ваней Кузнецовым, который работал охранником супермаркета, прежде чем присоединиться к ополчению в конце апреля. Его отец сражался в советской армии в Афганистане в 80-х. «Он сражался за чужую землю, а я решил защищать свою», – сказал он мне. Мы сидели в одном из немногочисленных работающих кафе Донецка, предпочтя его лобби отеля; после 8 вечера было проблемой выпить чаю, не говоря уже об ужине. Женщина из руководства ополчения дала мне номер Вани: он был в плену у украинской армии, его держали в Харькове вместе с Петром и отпустили в ходе того же обмена заключенными. С тех пор он работал водителем одного высокопоставленного военного командира ополчения в Донецке.

Ваня – амбал, с широкими плечами, мускулистыми руками и круглым лицом, сияющим, когда он улыбался. Он сказал мне, что на протяжении 28 дней делил камеру с Петром в здании СБУ в Харькове. Всего их было 13 заключенных в камере, предназначенной для пятерых. Ваня сказал, что украинские военные арестовали его в июле. Петр попал к ним месяц спустя. «Когда они привели Петю, одежда на нем была изорвана, штаны висели. Выглядело так, словно на нем юбка, как у шотландца», – рассказывает Ваня. Они подружились. Ваня рассказывал, как проводил каникулы со своими двумя детьми; Петр говорил о Сергее и своем детстве в приюте.

По словам Вани, Петр утверждал, что отправился на Украину по собственному желанию. Он сказал, что его часть была на учениях с российской стороны границы. С этого момента его история не совсем совпадала с той, что он рассказал на камеру: однажды ночью, Петр с одним из сослуживцев – предположительно, Гарафеевым – напились и переплыли через реку Донец, в итоге присоединившись к ополченцам в Луганске, после чего его и некоторых других взяли в плен.

Эта часть истории, рассказанной Петром, сильно меня озадачила – возможно, потому что она озадачила и всех, кто его знал. Когда я спросил Анну об этом, она ответила: «Он просто не мог этого сделать». Сергей был уверен, что Петр спросил бы его совета. «Его целью было жениться на этой девушке. А вместо этого он бросил все, чтобы сбежать на Украину и никогда не вернуться?», – удивляется он. Представитель СБУ сказал мне, что сомневается в том, что Петр сам пересек границу; он считает, что ему просто приказали так говорить: «Я думаю, что ему было приказано рассказать нам эту историю, мол, если тебя поймают, скажи то-то и то-то», – сказал представитель СБУ. Это однозначно сходится с ответами российских официальных лиц на вопросы о российских солдатах, убитых на Украине; сам Путин месяц назад заявил, что эти солдаты «следовали зову сердца».

Но Ваня, что вполне предсказуемо, верил, что первую часть признания Петра – об операции по передаче техники повстанцам – тот как раз придумал под давлением. Когда Петр оказался в Харькове, он сказал, что «они психологически на него давили. Они хотели использовать его, чтобы доказать, что российские солдаты воюют на Донбассе». Встреча с Петром стала для Вани откровением. «Я такого не ожидал», – говорит Ваня. «В нашем поколении полно шаромыжников, сидящих на диване. Я уважаю его за то, что он сделал, за то, что он совершил такой подвиг, подвиг героя». Ваня не связывался с ним с тех пор, как их освободили. «Если я еще когда-нибудь его увижу, я готов на колени встать перед ним», – сказал Ваня.

Ваня сообщил мне, что после их освобождения на трассе, почти всех их отвезли в здание общежития, где раньше жили студенты Донецкого Государственного Университета, ныне захваченного администрацией ополчения и используемого в качестве постоялого дома для бойцов-сепаратистов и их семей. Они ели и спали под присмотром 58-летних сестер-близнецов Галины Митрухиной и Валентины Есманчук, которые выступили добровольцами в деле ополчения.

Однажды утром я пошел навестить их. Коридоры общежития были полны бойцов, несущих продукты туда-сюда; как и везде на контролируемом ополчением востоке Украины, все это место выглядело временным, сколоченным на скорую руку. Комната Галины и Валентины была на восьмом этаже и представляла собой небольшое помещение, в котором было место только для двух узких кроватей и электрического чайника. Они тепло меня поприветствовали, сказали, что очень рады моему приходу; они попросили, чтобы я сел и поговорил с ними, и постоянно предлагали мне печенье. У Гали и Вали – как их все называли – были рыжевато-русые волосы до плеч, и, несмотря на жесткие условия жизни, они обеспокоились нанесением помады и румян перед зеркалом, когда я пришел. Пока мы пили растворимый кофе, подслащенный сгущенкой и несколькими ложками сахара, наш разговор время от времени прерывался залпами артиллерийского огня. Ополченцы и украинские военные все еще сражались за аэропорт Донецка, который сейчас представляет собой беспорядочную смесь жженого бетона и стали в десяти километрах от центра города.

Галя и Валя родом из Енакиево, промышленного города с населением 85000 человек, родины бывшего президента Януковича, сверженного под натиском весенних протестов. Валя работала в шахте, Галя – на металлургическом заводе. Обе они долгое время были возмущены несправедливостями, которые им и их городу пришлось пережить после распада СССР:  повальное сокращение рабочих мест, конец мирной жизни при коммунизме, отток местного капитала в пользу политиков и олигархов в Киеве. Для них свержение Януковича было, ни много ни мало, путчем, осуществленным националистами с западной Украины, ненавидящими все российское и с подозрением (если не со снисходительностью) относящимися к русскоязычным жителям востока Украины. Как и все связанное с этой войной и ее причинами, их рассказ был в то же время отчасти правдивым и ужасно неполным. Тем не менее, как и многие в восточной Украине, Галя и Валя считали успех революции и возвышение ее лидеров прямой, если не сказать экзистенциальной, угрозой.

Прошлой весной они начали ходить на анти-киевские демонстрации – после революции, но до начала конфликта на востоке – а их дети вступили в ополчение. «Они сражаются за другую жизнь, где нет олигархов, где есть стабильность», – сказала мне Галя. «Стабильность» – слово, которое я много раз слышал в восточной Украине – понятие, сочетающее в себе ностальгию, безысходность и идею (однако, нелогичную), что руководство страны в Киеве, а в особенности те, кто пришел к власти после революции, ответственны за неудовлетворенность и неисполненные обещания постсоветского переходного периода. Сейчас, по словам Вали, в отличие от советских времен, «если хочешь поехать на Урал, надо работать полгода, сидеть дома и ничего не пить, тогда сможешь скопить на поездку».

По их словам, они, конечно, помнили Петра. Он был тихим и милым и не создавал много беспокойства. Он приехал поздно ночью в день своего освобождения, сказала Валя. На следующее утро Петр просто сказал ей, что уезжает в Луганск, и отбыл с пятью другими бывшими сокамерниками. По ее словам, в Луганске Петр отделился от группы, вместе с Асей Арютюнян, 28-летней харьковчанкой, арестованной за помощь ополчению.

Несколько дней спустя я дозвонился до Арютюнян. Она сказала мне, что летом, по мере накала войны, она начала ездить на своей машине в Луганскую область – в зону наиболее напряженных военных действий – чтобы поставлять еду и другие продукты живущим там пожилым людям и помочь вывезти тех, кто хотел уехать. Она сказала мне, что ездила туда каждый день в течение двух месяцев, вывезя сотни людей из зоны конфликта в относительно безопасный Харьков. Одним сентябрьским днем она была задержана украинскими солдатами в Изюме, гарнизонном городе про-киевских сил. Они надели ей мешок на голову и отвезли в здание СБУ в Харькове, где ее допросили.

«Ты сепаратистка, террористка, у тебя должны быть связи с ополчением», – вспоминает она крики украинских офицеров. Когда она попросила позвонить родственникам, чтобы сообщить им, где находится и что она жива, по ее словам, ей отказали: «Ты американских фильмов насмотрелась, у тебя нет прав, ты в призрачном мире». Она была единственной женщиной, которую держали в здании СБУ, и через некоторое время охранники попросили ее помочь раздавать еду другим заключенным. Так она встретила Петра. «У него очень доброе сердце», – сказала она мне, – «он молодой, но настоящий герой, с очень смелым нутром».

По словам Арютюнян, после Луганска они направились в Стаханов, шахтерский городок примерно в 60 километрах, находящийся под контролем сепаратистской казачьей бригады. Она не задержалась там надолго, хотела поскорее вернуться к семье. Последнее, что она слышала – хотя эти новости уже устарели несколько недель назад – что Петр остался, чтобы присоединиться к ополчению.

Два дня спустя, я поехал из Луганска в Стаханов вместе с водителем и местным наладчиком. Дорога была тихой и пустой, по обе стороны от нее раскинулись поля с коричневой травой. Изредка серые металлические дюны – отходы от разработки угольных месторождений в 80-е – возвышались над равнинным пейзажем, словно причудливые геологические образования на какой-нибудь далекой планете. Несколько раз нашу машину останавливали на пропускных пунктах ополчения, но чаще всего они были заброшены – куски бетона были покрыты отметинами от пуль, камуфляжные сетки развевались на ветру. На окраине Стаханова мы подъехали к КПП, управляемому ополченцами-казаками; сейчас они правят Стахановым, так как сражались на стороне про-российских повстанцев, но в качестве автономной силы – так же, как курды могут сражаться вместе с иракской армией, преследуя свои собственные интересы. Бойцы-казаки в зеленой форме казались старше, закаленней и более серьезными и сдержанными, чем вертлявые 20-летние солдаты, охраняющие большинство КПП на контролируемых ополчением восточных территориях. У некоторых из них проглядывалась седина в бороде.

В центре города мы встретились с женщиной по имени Катя, энергичной молодой корреспонденткой Казачьего Радио – службы новостей и пропаганды ополчения, которая вещает в городах, находящихся под контролем сепаратистов. Радиосеть была запущена несколько месяцев назад, в самом начале войны. Она транслирует любые виды программ – от традиционной казачьей музыки до ток-шоу, посвященным различным подходам к обрядам русского православия. Я едва успел с ней поздороваться, как она села в свою машину и нажала на газ, подав нам сигнал следовать за ней.

Катя заранее сделала несколько звонков, чтобы облегчить процедуру нашего прохождения через КПП, а теперь предложила показать нам окрестности. Центр Стаханова был похож на многие другие депрессивные промышленные городки бывшего Советского Союза: выцветшие от солнца и дождя многоэтажки, пустая продуваемая ветром центральная площадь, слишком большая для этого полупустого города. Мы проследовали за Катей мимо еще одного КПП и остановились у здания городской муниципальной полиции, которое было захвачено и превращено в местный военный казачий гарнизон.

Внутри него Катя повела нас по коридору, попутно приветливо здороваясь с бойцами ополчения. Она провела меня в открытую дверь. Там, по ее словам, находился наш герой.

Я тут же узнал Петра. Он сидел на узкой кровати, опершись на стену, у него клоками росла медового цвета борода, а лицо сильно порозовело от холодного ветра. Но когда он повернулся ко мне, сомнений не оставалось – это точно он. Он слабо улыбнулся. Я сел и представился; мысль о том, что из всех людей на планете какой-то американский журналист проделал такой путь до Стаханова, чтобы найти его, показалась ему странной, но в то же время и достаточно интригующей, чтобы со мной поговорить. «Приятно познакомиться», – сказал я. «Здравствуйте», – ответил он. Как оказалось, Катя нашла его в казарме и привела, чтобы встретиться со мной – вот так просто.

Я спросил, как он оказался там, в этом забытом Богом угледобывающем городке, управляемом казаками – и вообще на Украине, раз уж на то пошло. Он начал говорить откровенную неправду: что закончил свою обязательную службу в армии в мае и находился в Нижнем Новгороде – не в качестве солдата, но как гражданский – когда стал следить за событиями на востоке Украины. Он говорил теми же обобщениями, которые я столько раз слышал в восточной Украине от ополченцев и сочувствующих им: новое правительство в Киеве было подобно нацистам, уродливое лицо фашизма показалось снова, и так далее. «Я прочел статью о том, как где-то в Луганской области солдаты Национальной гвардии Украины нашли ветерана Второй мировой, надели на него форму и перерезали ему глотку», – сказал он. Он рассказал мне, что сам добрался до границы. Все, что он говорил на камеру об учениях в Ростове и передаче оборудования ополченцам, по его словам, было выдумкой, которую его заставили рассказать задержавшие его украинцы. «Они посадили меня на стул и велели читать с бумажки», – сказал он.

После этой откровенной лжи – его брат, его невеста и даже его военные командиры подтвердили, что Петр был солдатом при исполнении, и что летом он был отправлен в Ростов – он продолжил свой рассказ, который более или менее совпадал с тем, что он говорил на видео и что рассказывал Ване. Он и Гарафеев пошли через лес, наткнулись на ополченцев и присоединились к ним. Некоторое время спустя, Петра схватили; он тоже слышал, что Гарафеев, скорее всего, мертв. В первые дни заключения его перевозили из одного управляемого киевскими властями города в другой: Изюм, Краматорск, потом Харьков, где он провел почти месяц. После освобождения он понял, что снова хочет присоединиться к ополчению. «Как я мог не остаться? Не для того я проделал весь этот путь, чтобы просто все бросить», – сказал он.

Когда Петр рассказывал все это, он нервничал, но не паниковал, и было трудно сказать, были ли его короткие отрывистые ответы обычной подростковой манерой речи, или же попыткой сбить меня с толку. Он достал из кармана куртки ламинированную карточку со своей фотографией и эмблемой «Луганской Народной Республики». Его работа в ополчении в Стаханове заключается в том, чтобы нести дозор и следить за событиями на фронте, где происходят наиболее ожесточенные бои. Он еще не видел ни одной битвы вживую, но по его словам, хотел бы. Петр пространно говорил о своих дальнейших планах: что хочет остаться, пока ополченцы не разгромят «фашизм» украинского государства раз и навсегда, что скучает по Сергею и Анне и хочет воссоединиться с ними. Он нашел способ связаться с ними, и Сергей очень просил его вернуться домой. Но Петр сказал мне, что будет продолжать сражаться, пока все не закончится, чтобы «все стало как раньше, когда было тихо и спокойно». Он продолжил: «Чтобы люди жили по совести, чтобы не убивали невинных людей, детей. Чтобы ветеранам глотки не резали».

Мы не были наедине, пока он говорил. В комнате сидел его командир-казак, мужчина за сорок, с серебристой бородой и грубой рябой кожей на остром лице. «Он очень хороший солдат, надежный», – сказал он о Петре. – «Он приехал сюда бороться с фашизмом и нацистами». Присутствие командира, конечно, могло быть причиной, по которой Петр не рассказал всю правду – и в любом случае, при разговоре с иностранным журналистом, непонятно откуда взявшимся и приехавшим всего на пару часов, Петр вряд ли решился бы рассказать все, как есть, что могло бы сильно усложнить его положение.

Он снова начал говорить о своем брате и об Анне. «Что бы ни случилось, я выживу и вернусь. Чего бы мне это не стоило». Его голос смягчился. Снаружи серое небо начало потихоньку темнеть; залпы артиллерии где-то вдалеке отдавались еле заметным дребезжанием оконного стекла. Невозможно было сказать, какой процент нашего разговора был спектаклем, и какой процент жизни Петра был спектаклем, неуклюжей попыткой 19-летнего сироты найти способ вернуться домой в страну, пообещавшую посадить его на семь лет. Очевидно, что вопреки рассказанному Петром, он был российским военнослужащим при исполнении, отправленным на учения этим летом. Возможно, он сделал глупость, самостоятельно перейдя через границу в поисках денег или приключений. А возможно, Петр, вместе с другими служащими 9-ой бригады, получил приказ отправиться на Украину как часть неофициальной миссии, которую никто никогда не признает. Как сказала Валентина Мельникова: «Правда о войне – это все равно что утечка на ядерном реакторе в Чернобыле. Единственное, что можно с ней сделать – это скрыть от остального мира, чтобы предотвратить дальнейшее загрязнение».

С момента исчезновения Петра в августе, конфликт на Украине перешел на новую стадию. Ополчение не приобрело, но и не потеряло земли; Москва не хочет и не нуждается в их территориях. Падение цен на нефть, обвал курса рубля и западные санкции поставили российскую экономику на грань кризиса, и Кремль вместо восточной Украины стал уделять больше внимания своим внутренним делам. Это означает также и усиленный контроль за информацией, особенно той, что может плохо сказаться для Путина. Страна, в которую хочет вернуться Петр, нуждается в нем еще меньше, чем когда-либо раньше. Как сказал мне киевский юрист Козяков, он для нее «отход».

Перед тем как покинуть Стаханов я спросил Петра, не хочет ли он через меня передать что-то Сергею и Анне. Он сказал да. «Скажите им, что я вернусь, и все будет в порядке». Мы вышли на холодный влажный воздух и попрощались. Петр отправился обратно в казарму; тем вечером у него была смена в карауле. Я на минуту задержался и наблюдал, как он и его командир залезают в старый микроавтобус и отъезжают в сторону фронта, к серо-коричневым холмам, в сторону слышного вдалеке артиллерийского огня, эхо которого раздается на всей угнетенной земле Донбасса.

Оригинал: http://www.nytimes.com/2015/01/11/magazine/a-russian-soldier-vanishes-in…

Перевела: Анастасия Гильфанская
Редактировал: Евгений Урываев.

Оцените статью
Добавить комментарий
  1. Денис Корчевский
    Денис Корчевский

    В… В Украине!!!

    1. Юрій Тимченко
      Юрій Тимченко

      Денис, без різниці. У деяких інших мовах такох використовується “на” замість ‘в’.

      1. Денис Корчевский
        Денис Корчевский

        Юрій, дивно…

    2. Анастасия Гильфанская
      Анастасия Гильфанская

      Denis, Литературная норма современного русского языка: на Украине, с Украины.
      «В 1993 году по требованию Правительства Украины нормативными следовало признать варианты в Украину (и соответственно из Украины). Тем самым, по мнению Правительства Украины, разрывалась не устраивающая его этимологическая связь конструкций на Украину и на окраину. Украина как бы получала лингвистическое подтверждение своего статуса суверенного государства, поскольку названия государств, а не регионов оформляются в русской традиции с помощью предлогов в (во) и из…» (Граудина Л. К., Ицкович В. А., Катлинская Л. П. Грамматическая правильность русской речи. М.: Наука, 2001. С. 69).
      Однако литературная норма русского языка, согласно которой следует говорить и писать на Украине, – результат исторического развития языка на протяжении нескольких столетий. Сочетаемость предлогов в и на с определенными словами объясняется исключительно традицией. Ср.: в школе, в институте, в аптеке, в отделе, но: на заводе, на почте, на курорте, на складе и т. д. Литературная норма не может измениться в одночасье из-за каких-либо политических процессов.

  2. Женя Луна
    Женя Луна

    Сильно.

  3. admin
    admin автор

    14 страниц А4 – а вы о предлогах спорите