Как помощник Обамы по внешней политике формирует общественное мнение и редактирует реальность

Политика

Представьте его молодым человеком, стоящим на набережной северного Уильямсберга, в избирательном участке 11 сентября 2001 года, когда в Нью-Йорке был день выборов. Он видел, как самолеты врезались в башни-близнецы — момент, который невозможно забыть, момент абсолютного неверия в происходящее, за которым последовали паника, шок и продолжительный страх. Эта сцена впоследствии пугающе напоминала ему обложку романа Дона Делилло «Изнанка мира».

В тот день все изменилось. Но жизнь Бена Родса поменялась настолько уникальным образом, что в это было бы сложно поверить, даже будь это выдумкой. Он тогда учился на втором году программы магистра изящных искусств в Нью-Йоркском университете, из-под его пера выходили рассказы про неудачников, живущих в таунхаусах. Родс представлял, что скоро будет публиковаться в литературных журналах, обзаведется агентом и напишет роман до того, как ему стукнет 26. Он видел, как обрушилась первая башня, и после этого какое-то время бродил по улице, пока не наткнулся на знакомую; они пошли к ней в квартиру в Уильямсберге и попытались найти рабочий телевизор, а когда он вышел обратно на улицу, все уже фотографировали пылающие башни. В метро Родс увидел плачущего араба.

«Эта картинка навсегда застряла в моей голове, — рассказывает он. — Мне кажется, это потому, что он знал больше нас о том, что должно было произойти»

Написание жалких пародий на Фредерика Бартелма вдруг стало казаться бездарной тратой времени.

«У меня тут же возникла идея о том, что я мог бы попробовать писать о международных отношениях, — пояснил он. — Вспоминая об этом сейчас, я понимаю: я даже не имел понятия, что это может значить». Близкая подруга детства его матери руководила «Фондом Карнеги за международный мир», который тогда выпускал Foreign Policy (журнал о международной политике —прим. Newочём). Родс написал ей письмо и приложил то, что в итоге окажется его единственным опубликованным произведением, — рассказ под названием «Золотая рыбка улыбается, ты улыбаешься в ответ», который был напечатан в Beloit Fiction Journal. Родс утверждает, что рассказ неотступно следует за ним, ибо эта история «предопределила всю его жизнь».

Это было 12 января — в день последнего Послания Обамы Конгрессу. По Белому дому разносились не самые хорошие новости. К счастью, репортеры, расположившиеся в зале ожидания в Западном крыле, пока ни о чем не знают. Лучшие из лучших собрались здесь чуть раньше полудня для приватного, не подлежащего официальной огласке обеда с президентом, который представит свои ежегодные замечания Конгрессу. Этот обед считается самым лучшим репертуаре шеф-повара Белого дома.

«Блитцер!» — кричит один из гостей. Маленькая фигура в длинном темно-синем кашемировом пальто оборачивается с поддельным удивлением на лице.

«Не звонишь, не пишешь», — парирует Вольф Блитцер, ведущий CNN.

«Ну, мог бы и сам позвонить», — контратакует его бывший коллега Роленд Мартин. Их остроумная перепалка завершается, и они переходят к волнующей обоих теме пробок в Вашингтоне. «У меня был эфир на CNN в 9:30, — вспоминает Мартин, — офис находился в 13 километрах от моего дома. Добирался 45 минут». Ведущий новостей на CBS Скотт Пелли рассказывает историю о том, как представители прессы погубили газон перед Белым домом во время скандала с Моникой Левински, после чего им сообщили, что когда газон восстановят, их начнут пускать туда снова. Служба национальных парков США пересадила травяное покрытие, но журналистов на газон до сих пор не пускают.

Незамеченный репортерами, Бен Родс проходит через весь зал, чуть позади женщины в леопардовых туфлях. Около уха он держит телефон, повторяя свою мантру: «Я не важен. Важен ты».

Чудо-мальчику из администрации Обамы сейчас 38 лет. Он спускается по ступеням в подвальный офис без единого окна, разделенный на две части. В оперативном офисе его ассистент Румана Ахмед и заместитель Нед Прайс теснятся за столами, которые расположены прямо перед огромным телевизором, откуда безостановочно вещает CNN. Большие изображения Обамы развешаны по стенам: президент поправляет Родсу галстук; дарит его ненаглядной дочери Элле цветок; широко улыбается, играя с Эллой на огромном ковре с надписью «E pluribus unum» («Из многих — единое» — прим. Newочём).

Большую часть последних пяти недель Родс направлял сознание президента в сторону того, что должно было стать оптимистичным и прогрессивным финальным Посланием Конгрессу. Но сейчас с телеэкранов транслировалась реальная угроза этому нарративу: Иран захватил две маленьких судна с десятью американскими моряками на борту. Родс узнал об этом еще утром, но пытался избежать огласки до завершения президентской речи. «Они не могут не разглашать тайны и двух часов», — говорит он с легким раздражением: нарушена идеологическая дисциплина.

Как заместитель советника по национальной безопасности в вопросах стратегической коммуникации, Родс пишет президенту речи, планирует его зарубежные поездки и руководит коммуникационной стратегией во всем Белом доме — задания, которые при рассмотрении по отдельности мало что говорят о важности его роли. Он, как сходятся во мнении пара десятков нынешних и бывших инсайдеров из Белого дома, с которыми я общался, — самый влиятельный голос при формировании американской внешней политики, не считая самого президента США. Президент и Родс общаются «регулярно, несколько раз на дню», как утверждает Денис Мак-Доно, глава администрации президента, который известен организованностью и дисциплиной в работе. «Я лично наблюдаю это в течение дня», — говорит он, добавляя, что уверен в том, что вдобавок к двух-трем часам, которые Родс проводит с Обамой ежедневно, они могут общаться удаленно через электронную почту и по телефону. Продумав стратегию, Родс успешно справился с кампанией по иранскому вопросу, помог обсудить условия открытия американских отношений с Кубой после пятидесятилетней заморзки и был соавтором всех важных речей Обамы, которые касались внешней политики. «Каждый день он берет на себя двенадцать задач и справляется с ними лучше, чем люди, которые должны выполнять эту работу», — сообщил мне Терри Шуплат, долгожитель в штате сочинителей речей при Комитете национальной безопасности США. Голос, которым говорит Америка по самым маленьким и самым важным вопросам, принадлежит Бену Родсу.

Родс, как и Обама, — рассказчик, пользующийся инструментами писателя, чтобы продвинуть повестку дня, которая подается как политика, но часто относится к личной сфере. Он сведущ в создании всеохватывающих сюжетов с героями и злодеями, их конфликтов и мотивации, которые подкрепляются шквалом тщательно выверенных определений, цитат и утечек от названных и неназванных высокопоставленных чиновников. Он — главный формирователь и распространитель внешнеполитических нарративов Обамы во времена, когда смертоносная волна социальных сетей смывает песочные замки традиционной прессы. Способность Родса приспосабливаться к этим новым обстоятельствам и придавать им нужное направление делает его более эффективным и могущественным расширением президентской свободы действий, чем любые другие политические советники, дипломаты или шпионы. Отсутствие у него практического опыта, который обычно предполагает ответственность за судьбы наций — военная, дипломатическая служба или хотя бы степень магистра международных отношений, а не литературного творчества — по-прежнему поражает.

Частично за влиятельность Родса ответственно их с президентом «слияние разумов». Практически каждый, с кем я разговаривал о Родсе, использовал фразу «слияние разумов» дословно: некоторые — с небрежной самоуверенностью, некоторые — в приглушенном тоне, который обычно предназначен для специфичных идей. Он не думает за президента, но знает, что о чем президент думает, — и это источник колоссальной власти.

Однажды, когда мы с Родсом сидели в его офисе, напоминающем бойлерную, он с долей недоумения признался: «Я больше не знаю, где заканчивается Обама и начинаюсь я»

 

Родс во время видеоконференции в зале оперативных совещаний Белого дома. Фото: Дуг Миллс/The New York Times

Стоя в оперативном офисе незадолго до начала Послания, Родс быстро проводит политические расчеты по поводу истории с Ираном. «Сейчас они покажут ужасающие фотографии людей, молящихся своему верховному лидеру», — предсказывает он, глядя на экран. Через мгновение его мозг уже соткал сюжет, чтобы остановить «кровотечение». Он поворачивается к Прайсу: «Мы решим эту проблему — у нас есть связи».

Прайс поворачивается к компьютеру и начинает что-то писать в дружественную сеть администрации, которая состоит из чиновников, дикторов, колумнистов, газетных репортеров, интернет-пользователей и активистов, готовых напасть на критиков в Twitter и парировать их слова, ссылаясь на цитаты «представителей» и «высокопоставленных чиновников из Белого дома». Я наблюдаю, как сообщение выпрыгивает из головы Родса сначала на клавиатуру Прайса, а оттуда — на три важных брифинговых площадки — Белый дом, Государственный Департамент и Пентагон — и блуждает по миру Twitter, где обретает жизнь в десятках историй в Instagram, которые в последующие пять часов превращаются в официальную обложку для мейнстримной прессы. Это инструкция создания нужного микроклимата в цифровых новостях — шторма, который в эти дни легко спускать с фактом действительности, и с автором которого я сейчас сижу рядом.

Родс включает компьютер. «В Иране сейчас середина [нецензурная лексика] ночи», — ворчит он. Прайс отвлекается от своей клавиатуры, чтобы сообщить новости: «Учитывая, что они удерживают десять наших ребят в плену, у нас все в порядке».

Имея в запасе три часа перед посланием Конгрессу, Родс хватает бутылку энергетика и начинает прочесывать текст Послания. Я заглядываю через его плечо, чтобы получить представление о мета-нарративе, который станет поводом для десятков домыслов в последующие дни и недели. Одно из предложений гласит: «Но пока мы концентрируемся на уничтожении ИГИЛ, утверждения о том, что это ― начало Третьей Мировой, только играют им на руку». Он переписывает одно из слов, потом ставит его обратно и продолжает свою редактуру. «Толпы боевиков в кузовах пикапов, запутавшиеся души, затевающие теракт в квартирах или гаражах, — все они представляют невероятную опасность для граждан; они должны быть остановлены. Но они не угрожают существованию нашей нации».

Наблюдая за тем, как Родс работает, я держу в уме, что он остается, по большей части, писателем, который использует новый набор инструментов — вместе с традиционным искусством рассказа и пиара — чтобы создавать истории, которые могут повлечь за собой серьезные последствия на самой большой «странице», какую только можно представить. Истории, которые он формирует, голоса чиновников, колумнистов и репортеров, через которых он чревовещает, и даже собственные речи и тезисы президента — лишь капли краски на гораздо большей картине представления об американцах и о том, куда мы направляемся. Эту картину Родс и президент писали на протяжении последних семи лет. Когда я спросил Джона Фавро, ведущего составителя речей Обамы в его избирательной кампании 2008 года и по совместительству близкого друга Родса, воспринимал ли кто-то из них свои личные речи и политику как часть некой крупномасштабной перестройки американского нарратива, он ответил: «Мы считали это нашей основной работой».

Благодаря тому, что я недавно поработал в Голливуде, во время наших разговоров я понимаю, что роль, которую Родс играет в Белом доме, меньше напоминает роли кого-либо из конкретных персонажей «столичных» ТВ-шоу вроде «Западное крыло» или «Карточный домик», чем считают люди, ответственные за создание этих шоу. И как многие тв-сценаристы, Родс явно предпочитает представлять себя в компании романистов.

— Что это за роман, в котором вы сейчас живете и который покинете через восемь месяцев, воскликнув «Господи!»? — спросил я.

— А кто был бы автором этого романа? — спрашивает он в ответ.

— Того, где вы — один из персонажей?

— Дон Делилло, полагаю, — говорит Родс. — Я не знаю, как вам Дон Делилло.

— Люблю его, — признался я.

— Здорово, — отвечает Родс. — Он единственный человек, из всех, что приходят мне на ум, который открыто высказывался о том, как личность умудряется управляться с необъятными потоками истории и очень специфической динамикой власти. Это его конек. И именно так выглядит работа в американском внешнеполитическом аппарате в 2016 году

Имя Бена Родса редко встречается в новостях о крупных событиях последних семи лет, если только вы не ищете цитату неназванного высокопоставленного чиновника из девятого абзаца. Он невидим потому, что предан президенту и не эгоистичен. Но как только вы настроитесь на частоту его характерного голоса — в котором часто чувствуется решительное презрение ко всем, кто стоит на пути президента, — вы начнете слышать его везде.

Родители Родса не любят говорить о нем, как и его старший брат Дэвид — президент CBS News. В канун визита президента Обамы в Саудовскую Аравию (Родс, как обычно, сопровождал президента в поездке) эта компания возобновила работу по рассекречиванию содержания 28 страниц, удаленных из доклада об 11 сентября. Братья близки между собой, но зачастую не видят друг друга месяцами. «Он был тем ребенком, который ходил в школу с дипломатом. А я плохо учился в старшей школе, потому что пил, курил траву и тусовался в Центральном Парке», — рассказывает Бен о своем брате, который до CBS работах в Fox News и Bloomberg.

Увлеченный и одновременно гнетущий настрой Родса, который чувствуется в его редких репликах и в странном решении разрешить мне побродить по Белому дому, происходит отчасти из-за перегрузки; ему хочется, чтобы у него было больше времени на размышления и творчество. Его мать — еврейка из Верхнего Ист-Сайда, боготворит Джона Апдайка и читает The New Yorker. Его отец — адвокат из Техаса, он раз в месяц водил сыновей в епископальную церковь Святого Томаса. Там Родс чувствовал себя еврейским ребенком в церкви, так же как чувствовал себя «евреем-христианином» во время Седер Песах. Что характерно для ребенка из Нью-Йорской частной средней школы, в нем сочетались ранимость, дерзость и страстная ненависть к притворщикам, что наводит на мысль о немного обновленной версии Холдена Колфилда, как если бы тот, повзрослев, стал работать в Западном крыле [Белого дома].

Родс на мартовском саммите по ядерной безопасности, где Обама встречался с президентом Китая — Си Цзиньпином. Фото: Doug Mills/The New York Times

Офис Родса, без окон и телевизора — оазис вечернего спокойствия в здании, посвященном демонстрации силы. Выкрашенные в кремовый цвет стены создают атсмосферу дорогого гостиничного номера с закрытыми шторами. Каждое утро он приходит сюда между 8-ю и 9-ю часами утра из скромной квартиры с двумя спальнями, расположенной в здании, вроде тех, где живут аспиранты, которое находится в непретенциозном квартале Вашингтона, как раз за углом от его любимого после-университетского бара. До работы он отводит годовалую дочку в детский сад. Затем он едет на работу в своем БМВ, и, кажется, это единственный предмет роскоши, который могут себе позволить он и его жена Энн Норис, работающая в Государственном департаменте и мечтающая вернуться в Калифорнию, в дом своего детства. Когда его жена берет машину, Родс садится в автобус — там можно раствориться в толпе; он тоскует по этому ощущению. Его день в Белом доме начинается с оперативного совещания с президентом, на котором обычно присутствуют вице-президент, советник по национальной безопасности Сьюзан Райс, заместитель советника по национальной безопасности Аврил Хейнс и советник по национальной безопасности Лиза Монако.

Книги на его полках — смесь из романов Делилло, книг по истории, заумных томов про Кубу и Бирму и таких вещей любителя приключений, как «Путь ножа» Марка Маззетти. К.С. Льюиса можно найти рядом с томом речей Линкольна (Обама советует прочесть Линкольна всем своим спичрайтерам) и «Границами искусства и пропаганды» Джорджа Оруэлла. Я видел эти книги на полках многих бруклинских квартир. Однако большая часть недавней истории Америки и ее роль в мире таковы из-за того, что совершенно простой в обращении человек, сидящий за столом прямо передо мной, похожий на других курильщиков травы, пишущих рассказы в духе Фредерика Бартельма, достиг «слияния разумов» с президентом Обамой и использовал свои навыки, чтобы помочь осуществить радикальное изменение в американской внешней политике.

Я задаюсь вопросом: как он проделал этот путь?

Хорошей отправной точкойпослужит история, которую Родс опубликовал в The Beloit Fiction Journal.

Идея о золотой рыбке, как мне сказали, принадлежала мисс Уэллберг.
«Почему?» — спросил я. Она крашенная блондинка, стройная, миниатюрная, привлекательная.
«Вы очень щепетильны в своих записях», — невнятно отвечает она.

Редактор Foreign Policy, прочитавший «Золотую рыбку», которую Родс прикрепил к своей заявке на вакансию, сказал, что молодому магистру искусств будет неинтересно заниматься проверкой фактов. Вместо этого он посоветовал пойти в спичрайтеры к Ли Гамильтону (бывшему конгрессмену от Индианы).

«Я был удивлен. Зачем парень, который писал беллетристику, пришел ко мне?», — вспоминает Гамильтон. Однако он всегда видел в писателях пользу для дела, а письменная работа Родса была лучшей. Поэтому он нанял его в Wilson Center — внепартийный аналитический центр. Хотя Родс молчал на встречах, по словам Гамильтона, он тонко понимал происходящее и талантливо переносил позиции выдающихся участников на бумагу. «Я сразу понял, что он мог войти на совещание и с ходу понять, что было решено; а это очень важное качество для штатного сотрудника», — объясняет Гамильтон. Я отметил, что фраза «понять, что было решено» намекает на огромную силу, которая может достаться кому-то со способностями Родса. Гамильтон кивнул: «Именно».

Заметки продолжаются и продолжаются. В них идеи с подгруппами идей и реакциями на идеи, записанные под оригинальными идеями. Почерк идеален. Описание произошедшего на встречах безукоризненно, как отражение в начисто вымытом зеркале. Я известен своими заметками.

Родс работал у Гамильтона и в комитете 11 сентября, где он встретил Дениса Макдону, другого протеже Гамильтона, который работал на Тома Дэшла в Сенате. Позже Родс стал главным стенографистом Группы изучения Ирака — двухпартийного комитета, который подверг жесткой критике войну, развернутую Джорджем Бушем. Он сопровождал Гамильтона и его республиканского коллегу по комитету, бывшего министра иностранных дел и друга семьи Бушей, Джеймса Бейкера на встречи с Колином Пауэллом, Кондолизой Райс, Стивеном Хэдли, Дэвидом Петреусом и многими другими (вице-президент Дик Чейни встречался с Группой, но не сказал ни слова). По словам и Гамильтона, и Эдуарда Джереджяна (заместителя Бейкера в Группе) мнение Родса помогало сформировать выводы Группы — уничтожающее обвинение политикам, ответственным за вторжение в Ирак. Для Родса, который написал большую часть доклада группы, война в Ираке была однозначным доказательством не сложности международных дел или множества рисков, связанных с принятием политических решений, а доказательством того, что решения те принимали идиоты.

Одним из следствий этого опыта стало то, что когда Родс присоединился к кампании Обамы в 2007 году, то он, возможно, знал о войне в Ираке больше, чем сам кандидат или его советники. У него развилось здоровое презрение к американской внешнеполитической номенклатуре, включая редакторов и репортеров The New York Times, The Washington Post, The New Yorker и других, которые сначала аплодировали войне в Ираке, а потом старались свалить всю вину на Буша и его труппу неоконсерваторов, когда все пошло не так. Его злость только увеличилась за время пребывания в Белом доме. Американскую внешнеполитическую номенклатуру он назвал «Пузырем». По версии Родса, Пузырь включает в себя Хиллари Клинтон, Роберта Гейтса и других чиновников из обеих партий, которые изначально продвигали войну, а теперь беспрестанно ноют о крахе американской системы безопасности в Европе и Ближнем Востоке.

Буст очень высокого мнения обо мне. Мои записи настолько впечатляющие, что они превратились в идеи, считает он. Фиксируя слова людей, я не только организую их, но и придаю им ясность и направление, которых не было в оригинальной идее. Связи, которые не были заметны на совещании, проведены между двумя противоположными идеями. Я научился не только представлять вещи, но и то, как работает разум.

Джон Фавро, бывший тогда ведущим спичрайтером кампании, чувствовал потребность в специалисте по международным отношениям, у которого был бы дар к писательству. «Советники по внешней политике все время меняли стиль речи, это производило впечатление, будто Обама не является частью внешнеполитической номенклатуры демократической партии. Человек с дипломом магистра по художественной литературе и являющийся соавтором докладов Группы изучения Ирака и комитета 11 сентября, казался идеальным для кандидата, делавшим такой упор на стори-теллинге», — вспоминает он. Молодые спичрайтеры быстро сработались. «Ему действительно ***** [безразлично] на то, что думает большинство людей в Вашингтоне. Я думаю, он всегда воспринимал свою позицию как временную, и ему все равно, если его никогда больше не пригласят на вечеринку или в „Morning Joe“ (утреннее шоу на канале MSNBC — прим. Newочём), или не примут в члены зала славы Совета по международным отношениям, или что они там делают», — восхищенно отзывается Фавро о Родсе.

На встречах я сижу рядом с Бустом. Идеи летают как радиоволны. На совещаниях я молчу и веду записи.

«Его было легко недооценить», — вспоминает Саманта Пауэр о присоединении Родса к кампании Обамы в 2007. Будучи писателем, чья книга «Проблема из ада: Америка в век геноцида», история ответа Америки на геноцид, завоевала Пулитцеровскую премию, Пауэр начала работать в сенаторском офисе Обамы в 2005. Сейчас Пауэр — постоянный представитель США в ООН. Ее наряд говорит о лицемерной двойственности в ее отношении к правительству, что, кажется, свойственно ее группе в администрации Обамы: кардиган из плотного, дорогого на вид кашемира поверх простого платья с серебряными, покрашенными из баллончика, рок-н-рольными кедами. «Видишь, я тебя понимаю», — как бы говорят кеды.

С самого начала стратегичность Родса произвела на нее впечатление. «Изначально он управлял тихо и в основном через смену направлений, что принять, а что отклонить», — рассказывает она. Когда я спросил, откуда у Родса появился контроль над черновиками речей кандидата, она сразу отвечает: «От Обамы», однако затем уточняет: «Но это было по-гоббсиански: у него было перо и он интуитивно понимал, что перо даёт ему власть». Его мнение было выше мнений соперников, и он никогда не отступал. «Он был непреклонен. Он говорил: „Нет, я не такой. Это плохо. Обама бы этого не захотел“».

Обама рассчитывает на «непредвзятый взгляд» Родса, частично потому, что «у Бена все на лице написано», поэтому легко понять, когда ему некомфортно. «Президент спросит: „Бен, хочешь что-то сказать?“ И Бен поразительно четко распишет, почему предыдущие полчаса были полной потерей времени, так как структура всего направления беседы неверна».

Книжный персонаж, которого больше всего напоминает Родс, по мнению Пауэр, — Холден Колфилд: «Он ненавидит притворство, он безудержный и у него очень твердые взгляды».

В Афганистане Талибан подорвал огромные статуи Будды, древний материал взорвался и обвалился на землю, видны маленькие группы мужчин, смотрящих с авансцены. Это где-то не здесь. Далеко.

В свой первый день в Западном крыле Роудс думал над тем, каким маленьким оно было, и замечал, что те же несколько десятков людей, с которыми он работал в штаб-квартире кампании в Чикаго, теперь носили костюмы вместо джинсов. Значимостью работы Родс проникся сразу же и осознал, что несмотря на всю подготовку, он понятия не имел, как работать при человеке, который управляет страной — особенно в то время, когда мировая экономика находилась в свободном падении, и 180 000 американцев сражались в Ираке и Афганистане. Он сразу понял две вещи: важность проблем, которые стояли перед президентом, и повышенный интерес даже к самым обыденным контактам президента.

Работа, на которую его наняли, — в частности, помогать президенту Соединенных Штатов общаться с публикой, — претерпевала не менее важные изменения благодаря влиянию цифровых технологий, принцип работы которых жители Вашингтона еще только начинали понимать. Многим тяжело осознать истинную величину перемен в новостном деле — 40% профессионалов из новостной индустрии лишились работы за последние десять лет — отчасти потому что читатели могут читать любые новости в соцсетях вроде Facebook, которые оцениваются в десятки и сотни миллионов долларов и не платят ни копейки за «контент», предоставляемый читателям. Необходимо жить этим делом, — крутиться в новостной индустрии или серьезно зависеть от её продуктов, — чтобы понимать радикальные и качественные замены знакомых слов в знакомых шрифтах. В разговоре со мной Родс как-то привел один пример, сдобренный искренней неприязнью, которая так или иначе проскальзывает в всех его высказываниях.

«Когда-то у всех этих газет были международные отделы. Теперь их нет. Они звонят нам, чтобы мы объяснили происходящее в Москве и Каире. Большая часть газет пишет о событиях в мире, не вылезая из Вашингтона. Типичным репортерам в нашей ситуации около 27 лет, и весь их опыт в том, что они крутились вокруг политических кампаний. Это большие перемены. Они же вообще ничего не знают»

В таком окружении Родс выучился говорить за нескольких людей сразу. Нед Прайс, его ассистент, пояснил мне, как это делается. По его словам, Белому дому легче всего формировать новости со стороны пресс-центров, к каждому из которых был приписан собственный пресс-корпус. «Но есть ещё и что-то вроде умножителей силы», — добавляет он. — «У нас есть знакомые, я обращусь к паре людей, и ты понимаешь, что я не хотел бы называть имен —».

«Ничего, я могу», — ответил я и назвал пару имен известных репортеров и обозревателей Вашингтона, которые часто пишут в Твиттере синхронно с Белым домом.

Прайс рассмеялся и продолжил: «Я скажу „Эй, смотри, некоторые люди считают это признаком слабости Америки, но — “»

«На самом деле это признак силы!» — сказал я, сдерживая смех.

«Я дам им правильное направление и пару ярких деталей», — продолжил Прайс. — «И не успеешь оглянуться, а эти ребята уже публикуются в Интернете, у них куча читателей в Твиттере, и они сами продвигают эту идею».

Это в чем-то отличается от старых методов пиара, которые в основном зависели от личности. В мире, где опытные репортеры соперничали за сенсации, а вертеться вокруг Белого дома считалось позором вне зависимости от того, какая партия была у власти, долго выдерживать «сюжет» было намного сложнее. Теперь же наиболее эффективно обращенная в оружие идея или цитата длиной в 140 знаков почти всегда решит исход дня, и даже хорошим репортерам тяжело понять, куда и откуда дует ветер.

Позже, когда я посещал бывшего главу кампании Обамы, Дэвида Аксельрода, в Чикаго, я завел речь о мягких оруэлловских нотках, пронизывающих информационное пространство, где старые медиаструктуры и иерархии были стерты миллиардерами из Кремниевой долины, которые убедили сосунков, что информация была «бесплатна» и любой с доступом к Google может быть репортером. Аксельрод, сам бывший газетчик, вздохнул. «Стоять во главе пресс-конференции и общаться с 70 миллионами людей, как предыдущие президенты, не так уж и просто». Он объяснил, что в общем и целом высоких трибун больше не существует. «Так что за последние пару лет в альтернативные формы коммуникации вкладывают всё больше и больше: более эффективное использование цифровых технологий, обращение к нетрадиционным источникам, понимание, где искать сторонников в каждой отдельно взятой проблеме», — рассказывает он. — «Я думаю, что они обращаются с крупными международными делами как с политическими кампаниями, причем они проводили кампании, и это были очень изощренные кампании».

Инновационная кампания Родса по принятию сделки с Ираном, вероятнее всего, станет образцом, на который будут равняться будущие администрации при объяснении иностранной политики Конгрессу и широкой публике. То, как большинству американцев представили историю сделки с Ираном, — администрация Обамы начала серьёзные переговоры с правительством Ирана в 2013, чтобы воспользоваться переменой его политического климата, вызванной прошедшими выборами, из-за которых у власти появились ограничения — было во многом создано для того, чтобы эта самая сделка не выгорела. Даже когда детали истории правдивы, выводы, которые читатели и зрители должны всделать, исходя из этих деталей, недостоверны или неверны. «Это ядро сюжета», — пояснил мне Родс через два дня после заключения сделки, официально известной как Совместный всеобъемлющий план действий. Потом он пометил точки, где внешнеполитические цели его администрации сходились на Иране.

«Нам не обязательно ходить кругами в конфликте, если есть другие пути к его разрешению», — объяснял он. — «Мы можем делать вещи, которые противоречат общепринятому мнению вроде „АИКОС так не делает“ (АИКОС — Американско-израильский комитет по общественным связям, общественная организация, цель которой — оказание влияния на проведение произраильского курса во внешней политике США — прим. Newочём) или „правительству Израиля это не нравится“ или „странам Залива это не нравится“. Это возможность улучшить отношения с оппонентами. Так что все нити, за которые дергал президент, — и я не про медиа сейчас говорю — в последние десять лет, спутываются вокруг Ирана»

В созданном Родсом сюжете «история» сделки с Ираном началась в 2013 году, когда «умеренная» фракция в иранском режиме Хассана Рухани взяла верх над «жестким курсом» в выборах и начала проводить политику «открытости», которая включала в себя новообретенную готовность договориться об отказе от своей тайной ядерной программы. Президент сам дал точку отсчета в своей речи об оглашении ядерной сделки 14 июля 2015 года: «Сегодня, после двух лет переговоров, Соединенные Штаты совместно с нашими зарубежными партнерами добились того, чего не смогли добиться десятилетия вражды». Хотя заявление президента и было технически верно, — формально переговоры о подписании СВПД действительно длились два года — оно также было весьма неверным, потому что самая значимая часть переговоров с Ираном началась в середине 2012 года, за несколько месяцев до того, как Рухани и «умеренные», чьих кандидатов выбирал верховный лидер Ирана, аятолла Али Хаменеи, победили в выборах. Идея новой политической действительности в Иране была выгодна администрации Обамы. Пользуясь верой общества в то, что режим переживал серьёзный раскол, и администрация обращалась к умеренным иранцам, которые хотели мирных отношений с соседями и Америкой, Обама смог избежать того, что в иных обстоятельств вылилось бы в противоречивый, но весьма показательный спор о том, чем же на самом деле занимается его администрация. Избавляясь от суеты вокруг ядерной программы Ирана, администрация надеялась устранить источник структурных разногласий между двумя странами, что позволило бы Америке выпутаться из сложившейся системы союзов со странами вроде Саудовской Аравии, Египта, Израиля и Турции. Одним дерзким движением администрация начала бы эффективно освобождаться от проблем Ближнего Востока.

Нервный центр, где принимались все решения по предложению иранской сделки Конгрессу, — что заняло очень насыщенные три месяца с июля по сентябрь прошлого года, — располагался в Белом доме и был прозван его бывшими обитателями «командным пунктом». Чед Крейкемейер из Небраски, работавший в Белом доме в Бюро по вопросам законодательства, помогал управлять командой, которая, по его словам, состояла из трех-шести сотрудников каждого из нескольких ведомств, а именно Госдепартамента, Казначейства, американского представительства в ООН (к примеру, Саманты Пауэр), «иногда ДпдО» (Департамент по делам обороны), а также Департамента энергетики и Совета национальной безопасности. Родс «был кем-то вроде квортербека», он заправлял ежедневными видеоконференциями и придумывал аргументы с контраргументами. «Он был невероятно хорош в подборе верных слов или донесения посыла так, чтобы он был логичнее», — вспоминает Крейкемейер. Позиционирование сделки как выбора между войной и миром было лучшим маневром Родса — и последним словом в споре.

Крейкемейер ставит в заслугу управление цифровой стороной кампании 31-летней Тане Соманадер, директору цифрового реагирования в Службе разработки цифровых стратегий в Белого дома, которая стала известна в командном центре и Твиттере как @TheIranDeal. До этого Родс попросил её создать быстродействующий аккаунт, который проверял на фактологические ошибки всё, что было связано со сделкой по Ирану. «Так что мы выработали примерно такой план: сделка по Ирану будет буквально снимать сливки со всего нашего дискурса в онлайне», — рассказывает Соманадер. — «А мы будем проецировать это на различные известные нам аудитории, с которыми имеем дело: общественность, обозреватели, эксперты, консерваторы, Конгресс». Применяя современные инструменты по работе с сетями и данными к чистенькому миру внешней политики, Белый дом мог следить за тем, что видели в сети сенаторы Соединенных Штатов, люди, которые на них работали и влияли — и быть уверенным в том, что ни один потенциально негативный комментарий не остался без ответного твита.

Родс (в центре) и Джош Ирнест, пресс-секретарь Белого дома, слушают, как президент Обама общается с репортерами. Фото: Стивен Кроули/The New York Times

Когда она объясняла, как работает процесс, я был поражен тем, каким наивным кажется предположение о «естественном состоянии» в информационной среде, в которой посредниками все реже и реже выступают опытные редакторы и репортеры с реальными знаниями о предмете их рассуждений.

«Сегодня люди выстраивают собственное понятие об источниках и надежности. Они сами выбирают, в кого им верить», — объясняет она

Когда были нужны более традиционные формы верификации данных, отобранные вручную инсайдеры, вроде Джеффри Голдберга из The Atlantic и Лоры Розен из Al-Monitor, помогали растиражировать текст, спущенный администрацией. «Лора Розен была моим RSS-каналом. Если что, она просто находила бы все необходимое и ретвитила это».

Кампания Родса в мессенджерах оказалась настолько эффективной не только потому, что была идеально спланированным и реализованным примером цифровой стратегии, но еще и потому, что он лично принимал участие в сделке. В июле 2012 года Джейк Салливан, близкий помощник Хиллари Клинтон, отправился в Маскат, столицу Омана, на первую встречу с иранцами, с сообщением от Белого дома. «В нем значилось: „Мы откроем прямой канал для разрешения ядерного соглашения, если вы готовы сделать то же самое, подключить к нему людей на высших уровнях и принять участие в серьезной дискуссии по этому вопросу“», — вспоминает Салливан. «После того, как все согласились, было решено принять соглашение в два этапа: временное и окончательное соглашения». Затем последовали встречи с иранцами, на которых он присутствовал в компании заместителя госсекретаря США Билла Бернса. «Нам с Биллом были выданы широчайшие полномочия, чтобы рассматривать, как будут выглядеть условия в пределах параметров о переговорах. Какими именно будут компромиссы между формами льгот и формами ограничений в программах, — это-то нам и нужно было прощупать», — рассказывает Салливан.

Тот факт, что президент позволил своим заместителям вести беседу и заключение сделки по Ирану — и даже теперь редко говорит о ней на публике — не отражает уровень его личного участия. До и после каждого собрания в Омане Салливан и Бёрнс проводили часы с президентом и его ближайшими советниками из Белого дома. Хотя президент и не присутствовал на каждой из встреч, Родс не пропустил ни единой. «Мы с Беном, конкретно мы вдвоем, провели много времени, размышляя, как сгладить все углы. Мы проводили три, четыре, пять часов вместе в Вашингтоне, обдумывая все до встреч», — рассказывает Салливан. В марте 2013 года, за три месяца до выборов, которые привели Хасана Рухани на пост президента, Салливан и Бёрнс завершили свое предложение для промежуточного соглашения, которое стало основой для СВПД.

Уполномоченным Белого дома во время поздней стадии переговоров был Роб Малли, известный специалист по улаживанию конфликтов, который в настоящее время занимается переговорами, по удержанию у власти сирийского диктатора Башара аль-Асада. Как признался Малли, в ходе переговоров в Иране он постоянно был в тесном контакте с Родсом. «Я зачастую мог просто позвонить ему и сказать: „Мне нужно знать как обстоят дела“. Он бы ответил: „Вот где, на мой взгляд, сейчас находится президент, а вот где он будет“. Бен бы попытался предположить: есть ли в этом смысл с точки зрения политики? Но затем он бы спросил себя: как нам преподнести это Конгрессу? А публике? Что после этого станет с нашей информационной повесткой?»

Малли — исключительно проницательный наблюдатель за меняющимся искусством политической коммуникации; его отец, Саймон Малли, родившийся в Каире, работал редактором в политическом журнале Afrique Asie и с гордостью предоставлял площадку для Фиделя Кастро и Ясира Арафата в те дни, когда слова лидеров могли неделями идти от Кубы или Каира до Парижа.

«Иран — вот, где я из первых рук увидел то, как политика, политики и обмен сообщениями должны работать сообща, и мне кажется, что Бен стоит где-то на пересечении всех этих трех компонентов. Он отражает и формирует одновременно», — считает Малли

Пока Малли и представители Белого дома, включая Уэнди Шерман и госсекретаря Джона Керри, занимались переговорами с иранцами, чтобы утвердить детали границ, которые к тому моменту уже были согласованы, боевая команда Родса занималась Капитолийским холмом и репортерами. Весной прошлого года легионы экспертов по контролю за вооружениями начали появляться в научно-исследовательских центрах и социальных сетях, а затем стали ключевыми источниками для сотен зачастую невежественных репортеров. «Мы создали эффект эхо», — признал он, когда я попросил его объяснить наплыв новоявленных экспертов, требующих заключить сделку.

«То, что они говорили, лишь подтверждало то, что мы дали им сказать»

Когда я предположил, что вся эта темная метахудожественная пьеса, казалось, слегка отдалилась от рациональных дебатов по поводу будущей роли Америки в мире, Родс кивнул. «В отсутствие рационального дискурса мы будем ораторствовать по полной. Наши тест-драйвы предназначались для того, чтобы узнать, кто был готов эффективно нести наше слово и как можно использовать внешние группы, вроде Ploughshares, Иранский проект и кого бы то ни было еще. Так что в итоге у нас были рабочие тактики», — рассказал он. Он гордится тем, как заключил сделку с Ираном. «Мы свели их с ума», — говорит он об оппонентах.

Тем не менее, Родс с возмущением отверг моё предположение о том, что в самом способе, которым они добились заключения договора, было что-то неверное. «Послушайте, во взаимоотношениях с Ираном есть проблемы на межгосударственном уровне. На уровне соглашений между правительствами. Да, я бы предпочел, чтобы Рухани и Зариф» — Мохаммед Джавад Зариф, министр иностранных дел Ирана — «оказались настоящими реформаторами, которые хотят вести страну туда, куда, как я считаю, она может идти, потому что их электорат образован и, в некоторых отношениях, настроен дружественно Америке. Но мы не будем на это полагаться».

На самом деле страсть Родса происходит не из работы над техническими нюансами санкций или оптимизма по поводу будущего курса иранских политиков и общества. Этими вопросами занимаются переговорщики и эксперты области. Скорее всего ее источник — его собственное ощущение срочной необходимости радикального переориентирования американской политики на Ближнем Востоке с тем, чтобы свести к минимуму возможность американского участия в будущих войнах в этом регионе. Когда я спросил, не боится ли он за судьбу столь долгосрочной кампании в руках другой администрации, он признался, что боится. «Ну, я бы предпочел трезвые и разумные общественные дебаты, после которых члены Конгресса сделали бы выводи и провели голосование. Но это невозможно», — пожимает он плечами.

Просить Родса прямо рассказать о человеке, чей образ он транслирует — почти как попросить кого-то заглянуть в зеркало, при этом описывая лицо третьего человека. Обама, о котором он говорит публично, это, отчасти, персонаж — разумеется, основанный, на реальной личности — созданный при его непосредственном участи, и включенный в сюжетную линию, которую Родс лично создает и контролирует. В то же самое время, он очень глубоко верит в Обаму, как в человека, так и в президента, равно как и в политику, которую он сам помогал выстраивать и продвигать.

Родс предполагает, что личное отвращение Обамы к определенным типам глобальной силовой политики — результат того, что он вырос в Юго-Восточной Азии. «Индонезия в то время была местом, где ваши отношения с властью были глубоко личными, не так ли?», — поясняет Родс. «Десятки, сотни или тысячи людей просто были убиты. Власть не была чем-то абстрактным. Когда мы сидим в Вашингтоне и ведем дебаты о внешней политике, это как игра в Risk, или что-то, связанное только с нами, когда за политическими решениями не видно людей. Но он вырос в месте, где был окружен людьми, которые совершали всё это — и, кстати, возможно, это им не нравилось — или знал кого-то, кто был жертвой. Не думаю, что был другой американский президент, который в молодости на собственной шкуре понял, что такое власть», — размышляет Родс.

По словам Родса, части внешней политики Обамы, вроде ударов с беспилотников, которые беспокоят его левых друзей, — результат его особого глобализма, подразумевающего тяжелую, но временами абсолютную необходимость убийств. В то же время есть способы избежать более смертоносного применения силы — в каком-то смысле, выкрутиться с малым количеством жертв.

Он откинулся назад, открыл ящик в шкафу для бумаг за его столом и достал оттуда одну папку. «Я хотел тебе кое-что показать, — бросил Родс, переворачивая желтую обложку типичной правительственной папки. — Просто чтобы подтвердить, что он действительно писатель». Родс протянул мне президентскую копию речи для церемонии принятия Нобелевской премии мира, отредактированный вариант текста, предложенного им и Фавро. Изначально главной мыслью текста было то, что президент получил премию прежде, чем совершил что-нибудь действительно значимое. Но Обама сместил акцент на то, что получил премию мира через неделю после того, как отправил еще 30 000 солдат в Афганистан. Мартин Лютер Кинг и Ганди были героями для автора, но он не мог поступать так, как они, ведь у него в подчинении находилось целое государство. И причиной для применения силы стал тот факт, что не все в мире мыслят рационально.

Мы немного посидели, и я изучил изложенные на странице мысли президента и юридическую, абстрактную природу его писательского процесса. «Моральное воображение, сферы идентичности, но также и движение за рамки дешевых ленивых решений», гласит одна из записей. Это было новой американской самоидентичностью: рациональной, нравственной, критичной по отношению к себе. Больше не одной вещью, а множеством пересекающихся сфер или кругов. Кто здесь описан? Автор, как обычно, описывает себя.

Валери Джаретт называли рабочей женой президента, и она единственный работник Западного крыла, который знал Обаму до того, как он нацелился на президентскую гонку. Я сказал ей, что хотел бы лучше понять завитки эмоциональных отпечатков пальцев президента, которые я увидел в рукописном черновике его Нобелевской речи. Мы немного поговорили о том, каково это — быть американцем, и в то же время быть откуда-то еще, а также о двойном восприятии реальности, которое предусматривает такой опыт. Джаретт родилась в Иране и провела раннее детство там.

«Было ли точкой соприкосновения между вами и президентом то, что вы оба провели значительную часть своего детства в другой стране?», — спрашиваю я. Ее глаза загораются: «Абсолютно точно». Этот вопрос важен для нее.

«Первая беседа, которую мы вели за ужином, когда впервые встретились, была о том, каково это для нас обоих было во время формирования наших личностей жить в странах, где в основном исповедовали мусульманство, о перспективах, которые нам это давало в Соединенных Штатах, и о том, насколько уникально и превосходно это было. Мы говорили о том, каково было быть детьми, и как мы играли с детьми с совсем другим культурным фоном, но находили с ними общий язык». Она вспоминает первый ужин с новой невестой своего протеже, Мишель Робинсон. «Я помню, что он задавал мне вопросы, которые, казалось, никто раньше не задавал, и спрашивал с точки зрения человека, имеющего тот же опыт. Это было действительно очень хорошо. Я думала: „О, наконец появился кто-то, кто понимает“»

Барак Обама — не типичный либеральный демократ. Он открыто разделяет презрение Родса к шаблонному мышлению аппарата внешней политики и их приспешникам в прессе. Но проблема с новым сценарием, который написали Обама и Родс в том, что «Пузырь», наконец, приживется.

«Он отличный парень, но у него есть большая проблема, которую я называю присвоением недоброжелательности», — сказал мне один из бывших высокопоставленных чиновников о президенте. — «В этом отношении он считает всех, кто на другой стороне, кучкой кровожадных невежд из иной эпохи, которые играют по старым правилам. Он слышит аргументы вроде „Мы должны ткнуть Иран носом в его поставки оружия, и сделать это публично“, или „Мы должны затоптать их санкциями за испытания баллистических ракет и сказать им, что если они сделают это снова, мы сделаем то, или мы сделаем это“, и в подобных аргументах ему слышится Дик Чейни»

Другой чиновник высказывает то же более лаконично: «Ясно, что мир разочаровал его». Когда я спрашиваю, верил ли он в то, что дебаты в Овальном кабинете о политике в Сирии в 2012 году — результатом которых стало решение не оказывать никакой существенной поддержки восставшим против Асада — были честными и открытыми, он отвечает, что верил, но уже не считает так. «Вместо того, чтобы приспосабливать свою политику к реальности, и свое восприятие действительности к изменению реальности на месте, он приходит к одним и тем же заключениям, не считаясь с ценой наших стратегических интересов. Странным образом он напоминает мне Буша». Сравнение пугает, но если оставить в стороне вопросы тона, до неприличия легко можно увидеть схожесть между этими двумя мужчинами, американскими президентами, проецировавшими свои собственные идеи добра на безразличный мир.

Один из немногих членов партии Пузыря, согласный поговорить под запись — Леон Панетта, который при Обаме был главой ЦРУ и секретарем обороны, а также в значительной мере представителем другой культуры, чтобы давать честные ответы на вопросы, которые он считал важными. В его институте, на территории старого Форта Орд в Сисайде, Калифорния, где до того как выйти в отставку, он служил молодым офицером разведки, я спрашиваю его о ключевом компоненте управления публичным процессом по Ирану: когда он управлял агентством, было ли характерной чертой анализа ЦРУ то, что иранский режим был значительно разделен между лагерями «твердой руки» и «умеренных»

«Нет. Немного вопросов возникало насчет того, что «Кодс» (специальное подразделение Корпуса стражей исламской революции в Иране — прим. Newочём) и высший руководитель (высшая государственная должность в Иране — прим. Newочём) управляют страной сильной рукой, и совсем не возникало, насчет того, может ли противоположный взгляд внести какие-то изменения»

Я спрашиваю Пенетту, видел ли он, будучи главой ЦРУ или позднее министром обороны, письма, которые Обама тайно отправил Хамени в 2009 и 2012 годах, о чем прессе было сообщено только несколько недель спустя.

«Нет», отвечает он перед тем как сказать, что «хочет верить», что Том Донилон, советник по национальной безопасности с 2010 года, и Хиллари Клинтон, будущий государственный секретарь, имели возможность поработать над изложенным ими предложением.

Родс в своем кабинете в Белом доме. Фото Дуга Миллса/New York Times

Он говорит, что когда он был министром обороны, одной из его наиболее важных задач было удерживать премьер-министра Израиля Беньямина Нетаньяху и его министра обороны, Эхуда Барака, от запуска превентивной атаки на ядерные объекты Ирана. «Оба они были заинтересованы в ответе на вопрос „Всерьез ли говорит президент?“», — вспоминает Панетта. — «И вы знаете, что когда я говорил с президентом, я считал: в ситуации, в которой мы имели бы доказательства, что они разрабатывают атомное оружие, я думаю, президент будет серьезно настроен не дать этому случиться».

Панетта останавливается.

Я спрашиваю его: «Но сейчас вы бы пришли к таким же выводам?»
«Пришел бы я сейчас к таким же выводам?», — переспрашивает он. — «Возможно, нет».

Он понимает, что резкая смена политики президента по Ирану логически вытекала из глубоко усвоенной предпосылки о негативных последствиях использования американских вооруженных сил в масштабах намного больших, чем удары беспилотников и рейды сил специального назначения.

Он объясняет действия Обамы: «Я думаю, главным заветом, по которому он работал, было „Я тот, кто собирается положить конец этим войнам, и последняя, черт возьми, вещь, которая мне нужна — развязать другую войну“. Если вы ужесточите санции, это может привести к войне. Если вы начнете противостоять их интересам в Сирии, это также может привести к войне»

По словам Панетты, во время работы в Пентагоне под начальством Обамы он иногда чувствовал себя так, будто оказался на водительском сиденье машины и обнаружил, что рулевое колесо и тормоза отсоединили от двигателя. Обама и его помощники использовали старых политиков вроде него, Роберта Гейтса и Хиллари Клинтон чтобы прикрыть окончание войны в Ираке, а затем повернуть на собственный курс, предполагает он.

Хотя Панетта демонстративно не упоминает имени Родса, понятно, о ком он говорит. «Есть чиновники, которые находятся в положении, когда они вроде бы могут предугадывать мнение президента по тем или иным вопросам, и они решили, что их работа не в том, чтобы проходить через открытый процесс, в ходе которого люди представляют все варианты, а в том, чтобы направить процесс в том направлении, которое, как они считают, импонирует президенту. Они сказали бы : „Вот когда мы хотим, чтобы вы вступили“. А я сказал бы: „Нет, [нецензурно], это не так работает. Мы представим план, а потом президент примет решение“. Господи Иисусе, ну то есть, это президент Соединенных Штатов, вы тут серьезные решения принимаете, он должен иметь право выслушать все точки зрения, а не пройти по заранее определенному пути».

Но это не может быть так, потому что у помощников, о которых он говорит, не было независимой власти, кроме тех полномочий, которыми сам президент наделил их, говорю я Панетте.

«Ну, это хороший вопрос», допускает Панетта. «Он смышленый парень, он не тупой». Это все часть вашингтонской игры в обвинения. Точно так же, как Панетта может обвинять молодых помощников, чтобы снять с президента обвинения за его решения, президент использовал помощников, чтобы отправить Панетту восвояси. Возможно, президент и его помощники с самого начала не могли предсказать последствия их действий в Сирии, и совершали ошибку за ошибкой, воображая, что в следующий раз все выйдет как надо. Я продолжаю: «С другой стороны, что необязательно не соответствует этому, их картина мира полностью согласована. Но если они изложат ее в грубых терминах, без нюансов — »
Панетта продолжает мое предложение : «— из них все [нецензурно] вышибут». Он с любопытством смотрит на меня : «Позвольте кое-что спросить. Вы говорили об этом с Беном Родсом?»

Родс отвечает: «О, Боже. Причина, по которой президент наехал на многое в мышлении истеблишмента — то, что он против мышления истеблишмента. Не потому что я или Деннис Макдона сидим здесь». Он откидывается в кресле. «Полный недостаток управления захваченными территориями Ближнего востока, вот что такое проект американского истеблишмента. Это то, что разозлило меня так же, как Ирак».

Есть что-то опасно-наивное в таком разговоре, в котором слова вроде «баланс», «заинтересованные круги» и «интересы» бесконечно перемешиваются, как карточки из набора для составления фраз, почти без внимания к непрекращающимся непредвиденным ситуациям, формирующим роль Америки в мире. Но это едва ли честно. Бен Родс хочет поступать правильно, и, возможно, когда эта история подойдет к концу, окажется, что он так и поступал. По крайней мере, пытался. Что-то напугало его и заставило почувствовать, будто взрослые в Вашингтоне не знают, о чем они говорят, и трудно поспорить с тем, что он был прав. Что, как я сказал Родсу, заинтересовало меня в нем и его когорте в Белом доме, так это эволюция их способности уживаться с трагедией. Я добавляю, что это особенно касается Сирии, где были убиты более 450 000 человек.

«Да, я признаю реальность этого. В частности, притупляются новости из Сирии. Но вот что я вам скажу. Я глубоко не верю в то, что США смогли бы улучшить ситуацию в Сирии, присутствуя там. И у нас есть свидетельства того, что случается, когда мы там — более десятилетия в Ираке».

Ирак — его односложный ответ на любую и всякую критику. Я рассказываю Родсу, что был против войны в Ираке с самого начало, так что я понимаю, почему он постоянно возвращается к ней. Также я понимаю, почему Обама ударил по тормозам в продвижении Америки на Ближний Восток, но также верно, что на его глазах погибает больше людей, чем погибло за президентство Буша, даже если некоторые из них были американцами. Чего я не понимаю, так это того, зачем, если Америка уходит с Ближнего Востока, мы тратим столько времени и энергии, стараясь принудить сирийских повстанцев сдаться диктатору, который убил их семьи, или почему для Ирана так важно поддерживать пути снабжения Хезболлы. Он что-то бормочет про Джона Керри и затем выключает запись, чтобы эффектно предположить, что мир суннитских арабов, созданный американской правящей верхушкой, сколлапсировал. Противостояние прекратится с истеблишментом, не с Обамой, которого оставили прибраться за ними.

Ясно, что мне пора идти. Родс провожает меня на залитую солнцем парковку Восточного крыла, где нас удостоил взглядом пожилой Генри Киссинджер, который прибыл, чтобы нанести визит. Я спрашиваю Родса, встречался ли он со знаменитым дипломатом раньше, и он рассказывает о том, как их посадили вместе на государственном ужине, который давал президент Китая. Интересно было представить эту встречу между Киссинджером, который устанавливал мир с маоистским Китаем, пока бомбил Лаос, и Родсом, который помог сделать подобный дипломатический кульбит с Ираном, но удержал США вне гражданской войны в Сирии, в результате которой более четырех миллионов человек стали беженцами. Я спрашиваю, каково было сидеть рядом с воплощением американской «реальной политики». «Это было сюрреалистично», — говорит он, смотря в сторону. «Я сказал ему, что собирался в Лаос. Он на меня дико посмотрел».

В этом действии не было ничего ехидного. Родс просто был обеспокоен тем, что видел безногих детей и неразорвавшиеся кассетные бомбы в джунглях. Он не Генри Киссинджер, или его логика работает не так, хотя положенные в основу реалистские сомнения — или презрение — к идее об Америке как о моральном деятеле пугающе похожи. Он подавлен. Как однажды спросил сам президент, как нам следует сравнивать десятки тысяч погибших в Сирии с десятками тысяч погибших в Конго? Власть подразумевает, что выбор за вами, вне зависимости от того, кто рассказывает историю.

Автор: Дэвид Сэмюэльс.
Оригинал: The New York Times.

Перевели: Александр Поздеев, Денис Чуйко, Георгий Лешкашели, Денис Пронин и Оля Кузнецова.
Редактировали: Артём Слободчиков, Евгений Урываев, Роман Вшивцев и Сергей Разумов.

Оцените статью
Добавить комментарий
  1. Борис Мосехин
    Борис Мосехин

    Ночью наши учёные чуть-чуть изменят гравитационное поле Земли, и твоя страна будет под водой. (с) жирик

  2. Eraser Head
    Eraser Head

    Это не иронично, а рационально. Этот день зашкварен до невозможности.

  3. Кирилл Мороз
    Кирилл Мороз

    Я не знаю, куда делось меню группы, но его бы следовало закрепить

    1. admin
      admin автор

      Kirill, оно справа, «Обо всем»

  4. 土萠 教授
    土萠 教授

    Эпохальный труд переводчиков?

  5. Роберт Кох
    Роберт Кох

    31 минута посоны

  6. Матвей Петрина
    Матвей Петрина

    Спасибо за перевод, было любопытно почитать

  7. Алексей Гапонюк
    Алексей Гапонюк

    Сколько воды
    (не к вам, конечно, претензия)

  8. Lemmy Caution
    Lemmy Caution

    Качество редактуры реальности — не очень.

  9. Мария Горбакова
    Мария Горбакова

    Крутая статья , много чего интересного. Но тематика расплывчатая.

  10. Justin Brickman
    Justin Brickman

    Статья не конкретная. Читать не удобно.
    Спасибо за перевод. Молодцы!