Чему можно научиться у самых бескорыстных людей планеты

Общество

Каждому хочется считать себя хорошим человеком, который делает всеё возможное, чтобы помочь другим. Но немногие готовы усыновить двадцать детей с отклонениями в развитии, чтобы уберечь их от сиротства. Немногие готовы жертвовать половину своего дохода — а порой даже больше — благотворительным организациям вроде Фонда для борьбы с малярией, который распространяет москитные сетки в Центральной Африке. Немногие готовы пожертвовать свою почку незнакомцу.

Но есть люди, которые готовы зайти так далеко в своем желании помочь другим, и штатный корреспондент New Yorker Ларриса Макфаркухар описывает множество таких добрых самаритян в своей новой книге «Утопающие незнакомцы: как справляться с несбыточным идеализмом, кардинальными решениями и непреодолимой жаждой помогать». В книге говорится о Сью и Гекторе Бадо, принявших в свою семью двадцать детей, у многих из которых были серьезные отклонения в развитии. Говорится в ней также о Джеффе Кауфмане и Джулии Уайс, программисте и социальном работнике, которые жертвуют половину своего дохода на крайне эффективную благотворительность.

В эту среду мы с Макфаркухар поговорили о том, почему к доброжелателям вроде Бадо и Уайс-Кауфманов относятся с подозрением, как религия поощряет радикальный альтруизм и почему сложно одновременно заботиться и о незнакомцах, и о своей семье.

Дилан Мэтьюз: Вы пишете, что эта книга о доброжелателях, а не о героях. В чем разница?

Ларисса Макфаркухар: Герои почти ни у кого не вызывают удивления.

Представьте, что вы работаете медсестрой в госпитале, и внезапно у вас начинается пандемия. Вам приходится всем помогать и очень много работать — намного дольше, чем вы привыкли. Представьте, что вы священник, дающий беженцам укрытие во время войны. В своей книге я определяю это так: героем можно назвать того, кто пользуется возможностью помочь другим людям. Вы помогаете окружающим. Они — часть вашего общества, они явно в нужде, и вы на эту нужду реагируете.

С другой стороны, доброжелатель не сразу реагирует на то, что происходит у него перед носом. Он ищет способ помочь. Он не действует спонтанно. Он спокойно планирует свои добрые дела. Зачастую он помогает людям, которые не находятся рядом с ним, которые не обязательно являются частью его ближайшего окружения, с которыми он может больше никогда не встретиться.

Такую форму помощи люди считают странной, и им трудно ее понять. Многие считают это патологией. Зачем искать проблемы, если они не ищут тебя? Зачем помогать людям, которые не являются твоими людьми? Для многих это довольно странно.

ДМ: Некоторые из тех, кто описан в вашей книге, даже не встречаются с людьми, которым они помогают. Но, как выяснилось, это не мешает им сопереживать.

ЛМ: В случае с Джулией и Джеффом, а также эффективными альтруистами и утилитаристами в целом, люди допускают, что раз они творят добро с такой отстраненностью и рассудительностью, то в душе они холодны и бесчувственны, и в их расчетах нет места сопереживанию.

Но я считаю, что это в корне неверно. Я поняла это после разговора с Джулией. Ее взгляд на вещи был каким угодно, но не холодным и отвлеченным. Ее моральное воображение настолько сильно, что многие вещи, которые неочевидны для обычных людей, являются очевидными для нее. Большинству из нас нужно увидеть страдания человека или фотографию маленького беженца в Европе, чтобы обратить внимание на нужды людей. Но таким людям как Джулия не нужны фотографии, чтобы понять страдания людей и ощутить всю их тяжесть.

Я обсуждала философскую идею страдания и его влияние на поведение с аспирантом философии. Он — эффективный альтруист, и во время нашего разговора он начал плакать. Он вспоминал отрывок из книги Стивена Пинкера «Лучшее в нас» о безымянных людях, страдавших сотни лет назад. Это страдание было для него настолько явным, что довело до слез. Так что дело здесь не в равнодушных альтруистах, которые противостоят добрым, приятным и сопереживающим альтруистам. Я считаю, что в обоих случаях существует глубокая эмоциональная привязанность.

ДМ: Но ведь в книге все еще существует разница между ними и теми людьми, которые помогают людям лицом к лицу, разве нет?

ЛМ: Существует разница между помощью людям, которых вы никогда не увидите и даже не знаете, как они выглядят, и поступком Сью и Гектора Бадо. В какой-то степени это можно противопоставить тому, что делают Джулия и Джефф. Они не только помогают близким к ним людям, но и принимают их в свою семью и признают своими детьми. Сью и Гектор стали родителями для двадцати детей с отклонениями в развитии. Но опять же, все сводится к умению чувствовать нужды людей, которых вы еще не встретили и не знаете. До того как Бадо взяли этих детей в семью, они были друг другу чужими. Они не были знакомы с этими детьми, а знали лишь об их положении. Иногда они видели фотографию, но порой у них не было даже этого. Опять же, это было довольно абстрактное чувство долга, которое они не могли оставить без внимания, а не беда кого-то близкого для них.

Сью и Гектор сказали, что они чувствовали любовь к некоторым детям еще до встречи с ними. Я спросила: «О чем вы? Что это может значить? Что вы понимаете под любовью?» Признаться, я ожидала услышать какую-нибудь очень странную альтруистскую речь о том, что под любовью они подразумевают нечто другое, что это нечто вроде христианского понятия любви, которое не применяется к членам семьи. Но потом Сью ответила: «В начале беременности ты не встречаешься с ребенком. Ты не знаешь его или ее. И правда: ребенок только-только появился, это лишь несколько клеток, и все же ты его любишь». Я подумала: «Ой, а ведь и правда». Так обычные люди могут понять, как Сью и Гектор смогли полюбить тех, кого они никогда не встречали.

ДМ: Некоторые герои в книге глубоко религиозны, в то время как другие атеистичны. Были ли различия в том, как они творили добро, связанные с религиозным воспитанием?

ЛМ: Я считаю, что разница есть, и серьезная. Прошу заметить, я не пыталась как-либо анализировать благотворителей и не говорю ни о каких различиях между верующими и неверующими людьми.

Но меня зацепили слова методистского священника в Балтиморе, Кимберли Браун-Уэйл. В какой-то момент я спросила, в чем она видела различие между попытками верующих и неверующих изменить мир. Она сказала, что ей, как христианке, не казалось возможным лично изменить мир. Это было делом Гóспода. Но это не избавляло ее от долга или ответственности. Ей все еще нужно было работать изо всех сил, чтобы помогать людям, но глобально судьба мира была в руках Бога. Она верила, что милость господня защитит человечество.

Неверующие же, по ее мнению, размышляли так: «Бога нет, мы одни, все зависит от людей, и если мы ничего не сделаем со страданиями, никто не сделает». Ей это казалось очень угнетающим, но именно так она думала об атеистах.

ДМ: В книге есть потрясающая глава с психологическими теориями о том, почему люди тяготеют к альтруизму; в некоторых из них делается вывод, что это проявление нарциссизма или чего-то еще, и с такими людьми что-то не так. Вы встречали радикальных альтруистов. Подходят ли они под это определение?

ЛМ: Должна сказать, я была предвзята в этом вопросе. Я хотела защитить доброжелателей против обвинений в патологиях и нарциссизме. Я чувствовала, что идея ненормальности людей, которые посвящают себя помощи другим, не только неверна, но и служит оправданием для тех, кто не помогает людям с такой же силой. Как легко было бы объявить их всех сумасшедшими!

Но я столкнулась с одной теорией — теорией «овзросленного ребенка». Это ребенок, растущий у плохих родителей, которые из-за алкоголизма, душевного расстройства или каких-то других причин не справляются со своими обязанностями. Так что этот ребенок может вырасти с мыслью, что он является проблемой семьи, и попытаться исправить это, став идеальным: отлично учась в школе, работая по дому, возможно, помогая растить младших братьев и сестер, заботясь о родителях и, по сути, возлагая на себя ответственность за семью.

Идея в том, что ребенок слишком рано стал родителем и растет с гипертрофированным чувством ответственности. Поэтому он чувствует обязанность исправлять мир так, как исправил свою семью в юности. Впервые встретившись с теорией «овзросленного ребенка», я сочла ее очередным обвинением в патологии. Но когда перечитала свою книгу, то нашла в ней множество героев, которые подходили под это описание. Надо отметить, что те люди не проходили через какую-то выборку, так что я ничего не говорю о правдивости этой теории, но меня поразило, что многие (хоть и не все) герои моей книги соответствовали ей: их родитель был либо алкоголиком, либо психически нездоровым человеком. Это было интересно.

Пускай я отрицаю идею, что в посвящении себя другим что-то не так, рассуждать о том, как люди пришли к альтруизму, довольно интересно. Что касается теории «овзросленного ребенка», она звучит как нечто плохое, ведь если человек рос с неважным родителем и в результате развил у себя чувство морального долга, то оно выглядит навязанным обстоятельствами, и в каком-то смысле это несвобода. Но я хочу думать о другом гипотетическом ребенке, который был воспитан двумя хорошими людьми с чувством морального долга и сохраняет его в своей взрослой жизни. Допустим, у нас есть два ребенка: один растет с чувством морального долга благодаря плохим родителям, а другой растет с тем же чувством благодаря хорошим. Свободнее ли один другого? Сложно утверждать, что с плохими родителями у ребенка меньше свободы в выборе своего морального пути, чем с хорошими.

ДМ: Вы цитируете прекрасное изречение Бернарда Уильямса о том, что если человек думает над тем, будет ли нравственно лучше спасти тонущего незнакомца или тонущую жену, он слишком много думает — естественно, он должен спасти жену; пожертвовать близким человеком ради незнакомца согласится только безумец.

Когда Вы общались с героями книги, сложилось ли впечатление, что они жертвовали своими людьми ради других? Или это преувеличение?

ЛМ: Я считаю это преувеличением. Мне нравится читать о нравственной философии, и многое в этом проекте строилось на вопросах, которыми задавались Бернард Уильямc, Питер Сингер и Сьюзан Вольф в своем эссе «Моральные святые». Но частично я хотела обратиться к этим вопросам как журналист из-за того, что их нужно было сопоставить с реальной жизнью.

Вольф утверждает, что моральный идеал не свойственен людям, что нравственно безупречный человек был бы глубоко неприглядным, лишенным чувства юмора, чуждым, замкнутым, узколобым, жестоким, и мы бы не хотели иметь с ним ничего общего, равно как и быть им. Она — философ, поэтому говорит о абстрактной идее идеального человека, и она права, рассуждая об отвлеченности этого идеала. Но когда мы задумываемся над тем, как надо жить, эта абстракция не является самым важным. Самым важным являются люди. Я хотела поразмыслить над поднятой ей проблемой — которая является очень интересной — в реалиях человеческой жизни.

То же самое с Уильямсом — он выдвигает абстрактную идею, противопоставляя тонущего чужака тонущей жене и представляя человека, который решает, кого из них спасти. Конечно же, он бы так не мыслил. Это явно абстрактная ситуация, которая не возникла бы в реальной жизни. И я подумала, что надо бы посмотреть на реальных людей, которые беспокоятся о тонущих незнакомцах — не совсем «тонущих», но голодающих или страдающих.

Я не увидела людей, которые стали холодны к своим близким из-за заботы о других людях. Да, Сью и Гектор Бадо усыновили несколько детей при том, что их собственные были против, но дело тут было не в любви к ним. Они очень сильно любили своих детей и быстро поняли, что те не хотят пополнения в семье. Но Сью и Гектор думали не только об этом. Они рассудили, что их детей это не погубит, а сами дети негативно восприняли идею из-за боязни перемен в семье. Для Сью и Гектора это не было первоочередной проблемой.

То же самое с Джеффом и Джулией: назвав их утилитаристами, вы можете посчитать, что числа для них важнее, а своего партнера или ребенка они расценивают как просто «еще одного человека». И будете полностью неправы. Джефф и Джулия любят друг друга и своего ребенка не меньше любой другой пары. Но любовь не занимает их мысли полностью. Они также думают о справедливости. В реальном мире трудно понять, как оценивать эти два понятия, и тяжело это потому, что описываемые мной люди любят свои семьи. Но они не думают, что посвящать всё своим близким и игнорировать всех остальных — это нормально. Они знают, что другие люди точно так же относятся к своим родным.

Profileshot2Автор: Дилан Мэтьюз.
Оригинал: Vox.

Перевел: Георгий Лешкашели.
Редактировали: Роман Вшивцев, Анна Небольсина и Артём Слободчиков.

Оцените статью
Добавить комментарий
  1. Руслан Павлиогло
    Руслан Павлиогло

    Большое спасибо!