Наука

Есть ли чувства у животных?

admin
Всего просмотров:

Среднее время на прочтение: 11 минут, 18 секунд

Нейробиолога Пегги Мэйсон на протяжении всей карьеры убеждали в том, что крысы, на которых она проводит эксперименты, не способны испытывать сочувствия. Только люди и другие приматы могут понимать эмоции других. Большинство животных не умеют, а о крысах с пронзительным взглядом и говорить нечего.

Но то, что она видела в лаборатории, говорило ей совсем иное. Во время экспериментов Мэйсон и ее коллеги по Чикагскому университету наблюдали, как мышь, помещенная рядом с другой мышью, находящейся взаперти, открывала клетку, чтоб спасти ее. Игрушечной мыши она не пыталась прийти на выручку. Более того, когда перед «свободной» мышью ставится выбор: спасти товарища или полакомиться вкусной шоколадкой, она сначала откроет клетку, а потом поделится лакомством.

Исследование, опубликованное в 2011 году в журнале Science, стало прорывом. Если мыши способны к базовым формам сочувствия, тогда оно может выступать как нечто общее — или даже универсальное — для всех млекопитающих. Изучение сочувствия у животных позволит нам взглянуть на его эволюцию у людей («Я считаю себя просто любопытной мышкой», — сказала мне Мэйсон).
Но практически сразу же результаты исследования Мэйсон были восприняты скептически.

Алекс Кацельник, специалист в области поведенческой экологии, утверждает, что Мэйсон просто проецирует человекоподобные чувства и эмоции на эти акты «спасения» мышей — стремление, известное как антропоморфизм (представление о чем-то как человекоподобном)

«Мы не обладаем никакими доказательствами того, что именно внутренние личные практические знания двигали животными, — говорит мне Кацельник во время звонка по Скайпу из своего офиса в Оксфорде. — Испытывают ли они какие-либо эмоции, когда помогают напарнику? Вполне возможно, но в действительности мы не знаем».

В ответ на исследование Мэйсон, Кацельник и его коллеги написали, что в некоторых ситуациях может показаться, что крошечные муравьи могут «спасать» других муравьев. Но у муравьев практически нет мозга, и лишь немногие считают их способными к сочувствию.

Алан Зильберберг, психолог из Американского университета, также удивляется тому, что Мэйсон делает слишком серьезные выводы на основе полученных данных. По его мнению, «свободная» крыса открыла клетку по эгоистичным побуждениям: ей нравилось играть с другими сородичами. Он опубликовал статью, в которой повторил и проанализировал исследование Мейсон, но с небольшим изменением. Он показал, что «свободная» крыса не так заинтересована в освобождении «несвободной», если не может поиграть с ней после того, как клетка будет открыта.

Подобная критика не означает, что результаты Мейсон неверны. Но они иллюстрируют основную трудность изучения сочувствия у животных: несмотря на то, что наблюдать за поведением животных нетрудно, практически невозможно утверждать об истинных мотивах, скрывающихся за таким поведением.

Стремление понять природу сочувствия у животных существует давно и может быть чревато, но это все не так просто. Если животные могут действительно чувствовать эмоции, подобные нашим, это открытие может однажды привести к нахождению способов излечения случаев, при которых затруднены социальные связи — как при аутизме — или их вовсе не существует, как при социопатии.

Нас должен заботить вопрос, обладают ли животные сочувствием. Это могло бы означать, что мозг животных не так уж отличается от нашего.

 


На протяжении многих десятилетий ученые, пытающиеся изучать сочувствие у животных, сталкивались с простой фундаментальной проблемой. «Существует такое большое количество всевозможных интерпретаций [сочувственного] поведения животных, которые необходимо устранить, если вы собираетесь заявить, что они реагируют на эмоции другого животного,” — объясняет Джеймс Беркетт, исследователь неврологии в Эмори. В конце концов, психологи не могут посадить крысу на кушетке и попросить рассказать о своих переживаниях.

Первые эксперименты, нацеленные на доказательство наличия сопереживания у животных, были поставлены в тупик именно этим ограничением. В 1959 году Рассел Черч, который до сих пор является действующим исследователем в области неврологии в Университете Брауна, продемонстрировал, что крысы, обученные нажимать на рычаг для того, чтобы получить еду, переставали делать это, когда при нажатии другая крыса получала электрический разряд в соседней клетке. Он утверждал, что это было проявлением беспокойства и возможным признаком сочувствия.

Затем в 1962 году Джордж Райс и Присцилла Гейнер в Колледже Агнэс Скотт пошли еще дальше, утверждая, что крысы пытаются спасти сородичей, находящихся в беде. В эксперименте крыс помещали в две прозрачные клетки, стоящие рядом. Одну из крыс обматывали жгутом и подвешивали над землей, что вызывало неприятные эмоции и провоцировало плач. У свободной крысы из другой клетки есть возможность нажать на рычаг, чтобы опустить жгут. Крысы будут нажимать на рычаг, чтобы «освободить» сородичей, но не приложат подобных усилий, если к жгуту будет привязан кусок пенопласта.

Райс и Гейнер пришли к выводу, что «такое поведение имеет сходное происхождение с альтруизмом».

Но другие психологи в то же время не были удовлетворены подобными выводами. Они легко нашли альтернативные объяснения поведению крыс.

«Трудно поверить, что сочувствие — такая присущая человеческому виду характеристика — появилось только после того, как наша генетическия линия отделилась от обезьяньей»

В статье-опровержении, опубликованной в Science, утверждается, что крысы использованные Райс и Гейнер просто отвечали таким образом на громкий шум доносящийся от другой крысы. Критики заявили, что крысы будут нажимать на рычаг для того, чтобы избавиться от любого громкого шума, исходящего не только от собратьев. Их аргумент заключался в том, что это было не сопереживание, а желание, чтобы их коллега заткнулся.

Не теряя стойкости духа, другие ученые продолжили искать сочувствие у животных. Через несколько лет, в 1964 году, ученые обнаружили, что «макака-резус будет последовательно отказываться от безопасной пищи, если ее получение связано с электрическим разрядом другой обезьяне». Жюль Массерман, который когда-то был президентом Американской психиатрической ассоциации, также отметил, что макаки-резус более склонны к голоданию ради тех обезьян, с которыми они были знакомы.

Большинство психологов, однако, отказывалось верить в то, что животные способны к сочувствию. Особую роль здесь играли представители бихевиоризма — учения, согласно которому животные не обладают поддающимся наблюдению психическим состоянием, а исключительно действиями. Поведение может быть понято в терминах награды, наказания, конкуренции и последствий, но не эмоций. Всякий раз, когда животные демонстрируют поведение схожее с сочувствием, бихевиористы с легкостью приписывают его к связи «стимул-реакция».

И в течение длительного времени скептики преобладали. У ученых просто не было средств, чтобы продемонстрировать, что животное сочувствие реально. Так было до тех пор, пока Джеффри Могил, генетик Университета Макгилла, не заметил странное поведение его мышей в начале 2000-х годов.

 


Несмотря на то, что он причиняет вред мышам с целью заработать на жизнь, Могил говорит, что это происходит вовсе не из-за отсутствия собственного сочувствия. Его исследование посвящено изучению вопроса, почему два человека могут испытывать боль по-разному, и проводится с целью создать более действенное лекарственное средство для подавления боли. «Мое сочувствие в основном зарезервировано для пациентов с хроническими болями», – говорит мне Могил.

В течение многих десятилетий Могил и его команда проводят эксперименты по поиску болевого порога мышей, чтобы понять какую роль сыграла генетика в вопросе терпимости к боли.

В одном эксперименте исследователи берут мышей из клетки и опускают их хвост в воду с температурой 49°C. Они хотели понять, как долго мышь будет дергать хвостиком, чтобы измерить, насколько хорошо животное противостоит боли.

В начале 2000-х Могил и его команда начали анализировать данные тысяч подобных экспериментов и натолкнулись на причудливую закономерность. Порядок, в котором мыши были протестированы, оказался очень важным для терпимости к боли. То есть, в среднем, первые мыши, взятые из общей клетки и опущенные в горячую воду, испытали наименьшее количество дискомфорта. Вторые чувствовали боль немного сильнее. И так далее.

«Это было очень-очень неожиданно для нас», — говорит Могил. Складывалось впечатление, будто первая мышь каким-то образом предупреждала товарищей в своей клетке, что «это очень больно». И другие мыши морщились, слыша это.

Могил впервые засвидетельствовал, что существуют животные, кроме приматов, которые способны испытывать «эмоциональное перенесение». Это, по мнению многих, является базовой формой сочувствия. Когда я вижу сломанную руку, я вздрагиваю. Когда одна мышь испытывают боль, другие также чувствуют это.

Могил провел еще несколько экспериментов, чтобы укрепить свои предположения. Сначала он повторил эксперимент по погружению хвоста в воду, но вместо того, чтобы помещать мышей обратно в ту же клетку, он клал их в другую. «Когда я делал так, — говорит он, — эффект исчезал полностью». Другой эксперимент показал, что мыши чувствуют большую боль, когда они находятся среди других мышей, испытывающих боль. Эффект особенно очевиден, если мыши знают друг друга (т.е. были помещены в клетки заранее).

Это было только начало. Позже Могил продемонстрировал, что мыши были способны к утешению — еще одному признаку сочувствия. В одном эксперименте, исследователи «помещали в клетку» несколько мышей и вводили в них уксус, вызывая болезненные чувства. Затем других мышей помещали в «клетку» и не препятствовали их свободе перемещения, позволяя посещать заключенных мышей или полностью игнорировать. Когда мыши были знакомы друг с другом, «свободные» навещали мышей, находящихся взаперти.

«Если вы хоть на секундочку задумаетесь, то поймете, что это безумие, — говорит Могил, — для мыши не имеет никакого смысла приближаться к другой, испытывающей боль мыши, так как это даже может быть опасно. Единственная причина, по которой вы могли сделать это, так это только если бы вы пытались помочь»

 

 


Работа Могила вдохновила Мейсон и ее команду, которые сделали еще один шаг вперед. Исследование Мейсон было доказательством «про-социального поведения»: формы сочувствия, при которой животные участвуют в действиях, приносящих пользу группе, а не только индивидууму.

Тем не менее, у животных, судя по всему, существуют пределы сочувствия. Самый высокий уровень сочувствия называется когнитивным. Это способность осознавать чувства и взвешивать варианты: «Эмили сейчас выглядит расстроенной, хочет ли она, чтобы я спросил, что случилось?» Ни один исследователь, с которым я общался во время подготовки этой статьи, не заходил так далеко и не утверждал, что животные способны на когнитивное сочувствие. Это исключительно человеческая черта.

Но ученые достигли огромного прогресса в изучении самого нижнего, инстинктивного уровня сочувствия, для того чтобы понять, как эта способность могла возникнуть у животных. Это, в свою очередь, может пролить свет на понимание того, как более продвинутые формы сочувствия развивались у приматов, а затем у людей.

«Мы должны думать о себе как о части континуума», говорит Ларри Янг, нейробиолог из Университета Эмори. «Эти животные имеют некоторые фундаментальные основы нейронного механизма, который заставляет их участвовать в поведении подобно тому, как это делаем мы».

Янг и его коллеги недавно опубликовали статью в Science, ставшую важным шагом в сторону доказательства того, что небольшие акты сочувствия в поведении грызунов на самом деле очень похожи на наши собственные.

В упомянутом выше исследовании были рассмотрены степные полевки, один из немногих видов млекопитающих, обитающих вместе на протяжении всей жизни. Янг обнаружил, что степные полевки реагируют на поведение своих партнеров, совсем как это делают супружеские пары людей. Когда одна полевка боится, ее спутник будет стараться успокоить ее путем вылизывания. Они не будут вести себя так с посторонними. Пары полевок также схожи в эмоциональном плане: их уровень стресса будет подниматься или опускаться в соответствии с уровнем партнера, которого бьют током. (Эксперименты показали, что такое поведение является врожденным, а не приобретенным.)

Что еще более важно, Янг и его команда обнаружили, что эта связь задействует окситоцин — нейрохимическое соединение, обнаруженное во всех млекопитающих, которое, как предполагается, помогает облегчить социальное взаимодействие между людьми.

«Окситоцин заставляет мозг обращать внимание на социальные сигналы партнера», — объясняет Янг. У человека различная чувствительность к окситоцину на генетическом уровне помогала предсказать социальные проблемы в детстве и стабильность отношений в более позднем возрасте. Исследования показали, что назальные инъекции окситоцина могут помочь людям, страдающим аутизмом — то есть тем, кто часто имеет проблемы при взаимодействии с другими — в поддержании зрительного контакта.

Когда Янг блокировал рецепторы окситоцина у степных полевок, они переставали заботиться друг о друге.

«Подобная нейронная связь у животных аналогична человеческой», — говорит Янг о результатах. «Мы можем сделать вывод, что наши особенности не обязательно являются настолько уникальными.»

 


Неправильным выводом из всех данных исследований будет то, что эти грызуны являются человекоподобными. Правильный вывод: это мы «животноподобные».

Франс де Ваал является одним из ведущих мировых исследователей поведения приматов. Начиная с 1970 года, он провел тысячи наблюдений общин приматов. Он показал, что многие приматы утешают друг друга после боев. Он видел, как они обнимают и целуют друг друга. В 2010 году он в соавторстве выпустил статью в Трудах Национальной академии наук, собрав данные из более чем 3000 наблюдений схваток шимпанзе. Согласно исследованию, шимпанзе склонны утешать проигравших в бою — подобное поведение особенно заметно среди шимпанзе с родственными узами.

Де Ваал считает, что это некоторые ученые ошибаются, отрицая случаи проявления сочувствия у животных. В конце концов, это имеет смысл с эволюционной точки зрения. Если способность человека к сочувствию настолько крепка и адаптивна, она должна была эволюционировать от более примитивных форм.

«Трудно себе представить, что сопереживание — так характерное в основном для человеческого вида — появились только тогда, когда наша генная линия отделилась от обезьян», — говорит де Ваал. — «Она должна быть намного древнее».

Если сочувствие у человека и животного схоже, значит, уроки, извлеченные из изучения мозга животных, могут быть применены, чтобы лечить нас самих.

Янг надеется, что его продолжающееся исследование полевок создаст экспериментальную модель для психиатрических препаратов. С хорошей моделью сможет, в теории, проверить, будет ли препарат заставлять полевок проявлять больше или меньше внимания друг к другу. Таким образом, он сможет проверить, существуют ли определенные гены, ответственные за чуткость поведения, и установить цель для вмешательства.

«Мы знаем, что есть много психических расстройств, где способность сопереживать является недостаточной», — говорит Беркетт. — «Но у нас нет никакого лечения для восстановления этих недостатков.»

Возможно пушистая, подавленная духом полевка поможет открыть эту дверь.

Мы до сих пор не знаем, сколько животных на самом деле способно сопереживать. Но растущее число исследований демонстрирует наличие основополагающих базовых данных, по крайней мере среди млекопитающих. «Когда мы говорим о способности чувствовать эмоции других людей и реагировать на них, это очень широко распространенное понятие», — считает Беркетт.

Способность к этому может варьироваться в зависимости от того, как структурировано общество животных. Шимпанзе и приматы, как предполагается, обладают наиболее похожими на человеческие эмоциональными способностями. Собаки эволюционировали, чтобы жить в стаях и умеют подстраиваться под наши эмоциональные потребности. Кошки, эволюционировавшие, чтобы быть одиночными охотниками, проявляют заботу реже.

Многие из исследователей, с которыми мне довелось пообщаться, говорили, что те, кто уничижает способность животных к сопереживанию делают сочувствие еще более сложным, чем оно есть на самом деле. По мнению Сильберберга, сочувствие подразумевает совершение невыгодного для себя действия с целью помочь другому.

Но что это меняет, если шимпанзе знают, почему они помогают друг другу? Разве недостаточно, что они связывают себя обязательствами в поведении, так же, как это делаем мы?

«Допустим, вы живете в доме с детьми, и вы плачете, и ваши дети приближаются к вам и касаются вас», — говорит де Ваал. — «Вы же не думаете в этот момент „действуют ли они с альтруистической или эгоистической позиции?“ Это было бы глупое разграничение. Потому что ваши дети реагируют на ваши эмоции»

Вот в общем-то и все, что действительно имеет значение.

Автор: Брайан Резник.
Оригинал: Vox.

Перевел: Никита Семенихин.
Редактировали: Анна Небольсина и Дмитрий Грушин.