Наука

Что происходит с мозгом при создании музыки

admin
Всего просмотров: 208

Среднее время на прочтение: 5 минут

Каково это — мысленно прокручивать песню, не имея возможности выкинуть ее из головы? Ученый-нейролог и автор песен делится впечатлениями, собранными на стыке науки и музыки.

Музыка — самый сложный набор звуков, который мозг способен обработать. Но зачем наш разум создал такие непростые инструменты, чтобы создавать ее и наслаждаться? Некоторое время назад ученый-нейролог и джазмен Чарльз Лимб (TED Talk: Ваш мозг в процессе совершенствования) задался этим вопросом. Недавно он встретился с автором и исполнительницей Меклит Хадеро (TED Talk: Неожиданная красота повседневных звуков), чтобы обсудить связь между мозгом и музыкой. В первую очередь он объяснил, что в соответствии с его теорией, музыка превалирует над языком.

Музыка — это наиболее совершенный слуховой раздражитель. «Если взглянуть на мозг человека и рассмотреть различия между ним и мозгом любого другого животного, довольно скоро становится ясно, что человеческая система слуха позволяет обрабатывать невероятно сложные звуки. На мой взгляд, в плане сложности музыка совершенна, то есть я хочу сказать, что в мире звуков нет ничего, что мозгу было бы сложнее воспринять, чем музыку», — рассуждает Лимб. Так зачем же организм развил способность решать такую сложную задачу? По мнению Лимба, ответ заключается в способности человека изобретать что-то новое. «Способность сочинять джазовые импровизации напрямую отражает врожденную способность нашего мозга к созданию и генерированию новых идей, что само по себе является совершенно необходимым условием выживания человека как вида», — объясняет он. Конечно, нам пока еще недостаточно известно о том, как именно эволюционировала эта система, а также о видовых преимуществах, которые дает способность к музыкальному выражению.

Да, когда вы пишете музыку, в вашем мозге действительно происходят определенные изменения. Путь многих музыкантов к сотворению чего-то нового часто сопровождается весьма своеобразным (зачастую даже странным) поведением. Для Хадеро, исполнительницы, выросшей в семье ученых, «режим композиторства» иногда превращается в затянувшуюся на много недель фугу открытий. «Режим композиторства представляется мне сочетанием порядка и таинственности», — заключает она. Хадеро, к примеру, безостановочно что-то готовит, держа под рукой телефон, чтобы иметь возможность записать музыкальные идеи, когда ее охватит вдохновение. В общем, она пытается «погрузиться в музыку, а не подходить к процессу сугубо интеллектуально». Она может начать с вокальной импровизации, больше напоминающей невнятное бормотание, шум и звуки поверх мелодии, а затем перейти к вычленению фраз, из которых может сложиться песня. В свою очередь, попытки Лимба разобраться, что же на самом деле происходит в голове человека во время этого инстинктивного процесса, позволили выяснить, что когда музыкант начинает импровизировать, в его мозге отключаются области, ответственные за самоконтроль и наблюдение, в то время как область, связанная с самовыражением, напротив, активизируется. Так что на самом деле бормотание Хадеро отображает важные внутренние физиологические изменения. «В этот момент ты меняешь способ работы своего мозга, — объяснил ей Лимб. — Теперь задача усложняется: нужно определить эти изменения, понять, что же в действительности творится внутри черепа музыканта, и в процессе постараться получить более глубокое понимание принципа работы творчества».

Эксперименты над творчеством обходятся недешево… и так или иначе, его практически невозможно измерить. По словам Хадеро, творческий процесс для нее может длиться неделями: «Сложнее всего начать, первые несколько дней, как правило, получается полное дерьмо. Ничего не выходит. Затем работа постепенно начинает набирать обороты, и дела идут в гору». Поэтому она спрашивает Лимба, доводилось ли ему когда-либо проводить долгосрочное фМРТ-исследование, которое бы позволило рассмотреть продолжительный процесс музыкального творчества, свойственный, например, индийской музыкальной традиции, где исполнители способны импровизировать на протяжении 12 часов, если не дольше. На это Лимб отвечает, что фМРТ-исследование может обходиться в сумму не менее $700 в час, так что практичнее будет изучать музыкантов, чей мозг быстро включается в креативный процесс. По его словам, это одна из причин, почему он склонился к джазу: «Я провожу исследования, пытаясь извлечь выгоду из скорости их импровизации».

Помимо дороговизны и непрактичности фМРТ-исследований (при проведении которых музыканту приходится играть на видоизмененной клавиатуре, лежа внутри большой металлической трубы), простое планирование экспериментов вызывает большие трудности. Как, например, определить, изменилась творческая производительность субъекта в лучшую сторону или нет? Или, как говорит Лимб, как можно заключить, что «эти 100 джазовых соло были лучше вот этих»? Он добавляет: «У ученых нет никакой возможности количественно оценить или измерить уровень творческой работы. Проблема в том, что мы пытаемся изучать вещи, которые увеличивают, усиливают или даже подрывают творческий процесс. А для того, чтобы на самом деле провести подобную работу или чтобы она стала осуществимой, нам нужно найти способ измерения подъема или падения креативности, и лично я не знаю, как это сделать. Пока что».

Наука и искусство могут работать сообща, чтобы прийти к пониманию творчества. Хадеро признает: «Количественный анализ субъективных ощущений — задача трудная». Она считает, что оценка ценности ее музыки чисто интуитивна. «Я спрашиваю себя, захватывает ли меня тот или иной фрагмент. Контролирую ли я его, погружена ли? Есть ли какие-то продвижения? Чувствует ли их публика? Вот, что я жду от музыкального опыта: что восхищение будет бить ключом. Вы обращаете внимание не потому, что это нужно делать, а потому, что вы не можете этого не делать». Разумеется, такая интуитивная оценка плохо поддается сбору данных для анализа учеными.

Они могут реагировать не менее бурно, находясь в концертном зале, но перенос этих переживаний в лабораторные условия — совсем другая история. Между двумя группами возникает серьезный культурный разрыв — и в то же время в исследовании творчества образуется огромная дыра. Последняя надежда Лимба — собрать вместе людей искусства и ученых и провести совместные эксперименты, чтобы обрести понимание творчества и сопровождающих его нейронных процессов. Лимб предполагает, что с привлечением деятелей искусства «нам все же удастся измерить то, что никогда ранее не поддавалось оценке».

Оригинал: TED.

Перевела: Варвара Болховитинова.
Редактировали: Анна Небольсина и Дмитрий Грушин.