Мой последний день в качестве хирурга

Люди

В мае 2013 года у Пола Каланити, резидента (резидентура — аналог ординатуры в некоторых странах — прим. Newочём) в нейрохирургии Стэнфордского университета, диагностировали метастазирующий рак легких четвертой стадии. Ему было тридцать шесть лет. За два оставшихся ему года — он умер в марте 2015 — Пол продолжил учебу, увидел рождение дочери и прекрасно описал свой опыт жизни со смертельным диагнозом с точки зрения врача и пациента. В этом отрывке из его посмертно опубликованных мемуаров, озаглавленных «Когда дыхание становится воздухом» и вышедших 12 января 2016 года в издательстве Random House, Каланити пишет о его последнем дне медицинской практики.

Я слез с компьютерного томографа. Прошло семь месяцев после того, как я вернулся к хирургии. Это было моим последним сканированием перед окончанием резидентуры и рождением дочери, перед тем, как мое будущее станет реальным.

«Хотите посмотреть, док?», — спросил оператор.

«Не сейчас, — ответил я. — Сегодня у меня много работы».

Было уже шесть вечера, а я должен был осмотреть пациентов, запланировать операции на завтра, просмотреть рентгенограммы, сделать назначения, проверить моих послеоперационных больных и так далее. Около восьми вечера я сел в нейрохирургическом офисе за аппарат для просмотра рентгеновских изображений, включил его и посмотрел снимки моих пациентов на следующий день — две простые проблемы в позвоночнике — и наконец ввел свое собственное имя. Я пролистал изображения как детский флипбук, сравнивая новую томограмму с последней. Все выглядело одинаковым, старые опухоли остались точно такими же… кроме, погодите.

Я прокрутил изображения назад и посмотрел снова.

Вот она. Новая опухоль, большая, заполняющая среднюю правую долю. Она выглядела странно, словно полная луна с почти четкой границей. На старых снимках я мог различить самый слабый ее след, призрачный предвестник, который теперь полностью явил себя миру.

Я не был ни зол, ни напуган. Это случилось. Это был еще один факт об окружающем мире, как расстояние от Солнца до Земли. Я поехал домой и все рассказал Люси, моей жене. Это случилось в четверг вечером, а мой следующий визит к онкологу Эмме планировался не раньше понедельника, но Люси и я сели в большой комнате с ноутбуками и стали планировать, что делать дальше — биопсии, анализы, химиотерапию. На этот раз лечение будет труднее перенести, а ожидаемая продолжительность жизни сокращается. Томас Элиот как-то написал: «Но в вое ветра за моей спиной я слышу лязг и хохот костяной». Я не смогу заниматься нейрохирургией несколько недель, может быть, месяцев. Может быть, никогда. Но мы решили не думать об этом до понедельника.

Сегодня четверг, и расписание операций на завтра уже составлено. Значит, у меня будет еще один день, последний день работы в резидентуре.
Я вышел из машины у больницы в двадцать минут шестого следующим утром, глубоко вдохнул и ощутил запах эвкалипта и… как будто сосны. Никогда раньше не замечал. Я присоединился к команде резидентов, собравшихся для утреннего обхода. Мы обсудили события за ночь, поступивших больных, посмотрели новые рентгеновские снимки и пошли осматривать наших пациентов перед конференцией по заболеваемости и смертности — регулярном собрании, на котором нейрохирурги обсуждают допущенные ошибки и возникшие осложнения. Затем я зашел к мистеру Р. У этого пациента развился редкий недуг — синдром Герстмана. После того, как я удалил опухоль головного мозга, у него появились некоторые специфические нарушения: невозможность писать, считать, отличать пальцы рук, и определять, где право, а где лево. До этого я наблюдал синдром Герстмана всего один раз, восемь лет назад, когда был студентом, у одного из первых пациентов, которых я курировал в нейрохирургическом отделении. Как и тот пациент, мистер Р. был эйфоричен, возбужден, и мне стало любопытно, было ли это частью синдрома, которую ранее никто не описывал. Тем не менее, мистер Р. выздоравливал: его речь почти полностью восстановилась, а арифметические способности были нарушены лишь слегка. Вероятно, он полностью поправится.

Утро подходило к концу, и я мыл руки перед моей последней операцией. Внезапно меня охватил ужас. Неужели я делаю это в последний раз? Возможно, это так. Я смотрел на мыльную воду, стекающую с моих рук в раковину. Спустя несколько минут вошел в операционную, облачился в хирургическую одежду и укрыл больного, оставив операционное поле. Я хотел, чтобы эта операция была идеальной. Сделал разрез в поясничной области. Это был пожилой мужчина с дегенеративными изменениями позвоночника, которые сдавливали нервные корешки и вызывали сильную боль. Я отодвинул жировую клетчатку, пока не показалась фасция и не почувствовались отростки позвонков. Затем раскрыл фасцию и аккуратно раздвинул мышцы; в чистой и бескровной ране показались широкие блестящие позвонки. Мой руководитель зашел в операционную, когда я начал удалять пластинку дуги позвонка — заднюю стенку позвоночного канала, костные разрастания которой вместе со связками сдавливали нервы.

«Выглядит хорошо, — сказал он. — Если хочешь пойти на сегодняшнюю конференцию, я могу позвать кого-нибудь, кто закончит».
Спина начинала болеть. И почему я заранее не принял дополнительную дозу анальгетиков? Хотя, здесь недолго осталось. Я был у цели.
«Нет, — ответил я, — я хочу закончить операцию».

Коллега обработал руки, и вместе мы завершили удаление костных структур. Он начал убирать связки, под которыми находилась твердая мозговая оболочка, содержащая спинномозговую жидкость и нервные корешки. Самая частая ошибка на этом этапе — проткнуть твердую мозговую оболочку. Я работал на противоположной стороне. Краем глаза я увидел около его инструмента голубой проблеск — твердая мозговая оболочка показалась.

«Осторожно!» — сказал я в тот момент, когда мой напарник прикусил мозговую оболочку инструментом. Прозрачный ликвор начал заполнять рану. Больше чем за год у меня не было утечки ни в одной из операций. Закрытие дефекта займет еще один час.

«Отложите этот инструмент, — сказал я, — у нас ликвор течет».
К тому времени, как мы закрыли дефект и удалили сдавливающие мягкие ткани, мои плечи горели. Мой руководитель извинился, поблагодарил и оставил меня зашивать рану. Слои хорошо соединялись, и я начал шить кожу, используя непрерывный шов нейлоном. Большинство хирургов использовало скобы, но я был убежден, что у нейлонового шва частота инфекционных осложнений ниже, и мы наложили финальный шов именно так, как я хотел. Края кожи соединились превосходно, без натяжения, так, словно никакой операции и не было.

Хорошо вышло.

Когда мы снимали с пациента операционное белье, медсестра, с которой я раньше не работал, спросила: «Вы дежурите в эти выходные, док?»
«Нет». И, возможно, никогда больше.

«Сегодня еще есть операции?»

«Нет». И, возможно, никогда больше.

«Черт. Я полагаю, это означает хэппи энд! Работа выполнена. Я люблю хэппи энды, а вы, док?»

«Да. Да, я тоже люблю».

Пока медсестры прибирались, а анестезиологи начинали будить пациента, я сел к компьютеру, чтобы ввести назначения. Я всегда грозился в шутку, что когда закончу резидентуру, в операционной вместо энергичной поп-музыки, которую все любили, мы будем слушать только босса-нову. Я включил радио, заиграл «Гетц и Жилберту», и нежные звуки саксофона наполнили комнату.

Вскоре я вышел из операционной и собрал свои вещи, которые накопились за семь лет работы: дополнительные комплекты одежды для тех случаев, когда ночуешь в больнице, зубные щетки, мыло, зарядки для телефона, еду для перекусов, мою модель черепа, коллекцию книг по нейрохирургии и прочее.

Поразмыслив, я решил оставить мои книги в больнице. Здесь они больше пригодятся.

По дороге на парковку меня догнал приятель, чтобы спросить что-то, но его пейджер зазвенел. Он посмотрел на него, помахал и побежал обратно в больницу. «Увидимся позже!», — крикнул он через плечо. Когда сел в машину, повернул ключи и выехал на улицу, из глаз покатились слезы. Я приехал домой, вошел через главный вход, повесил мой белый халат, снял бейдж и вынул батарею из пейджера. Я снял хирургический костюм и долго стоял под душем.
Вечером созвонился с Викторией (моей коллегой) и сказал ей, что не приду в понедельник и, может быть, никогда больше, и чтобы не ставили меня в график операций.

«Знаешь, меня преследует кошмар о том, что этот день наступил, — сказала она. — Я не знаю, как ты держался так долго».

My Last Day as a SurgeonАвтор: Пол Каланити.
Оригинал: Newyorker.

Перевел: Тимофей Максимов.
Редактировали: Анна Небольсина, Дмитрий Грушин.

Оцените статью
Добавить комментарий
  1. Лев Лобов
    Лев Лобов

    А где текст?

    UPD: Появился

  2. Арсений Баранов
    Арсений Баранов

    Вот такой последний день… В самом деле, без текста не очень. Особенно нравятся люди, что уже поставили лайки и репостили, так держать.

  3. Арсений Баранов
    Арсений Баранов

    “В мае 2013 года у Пола Каланити, ординатора в нейрохирургии Стэнфордского университета, диагностировали метастазирующий рак легких четвертой стадии.”
    Это же врач. У них регулярные мед. комиссии, осмотры, даже у ординаторов и студентов. Тем более в Америке. Четвёртой степени…

    1. Ольга Тарабрина
      Ольга Тарабрина

      Арсений, читайте внимательнее, там указаны старые опухоли, а это рецидив. При рецидиве ураганное развитие опухоли более чем возможно.

      1. Арсений Баранов
        Арсений Баранов

        Ольга, это не столь очевидно из статьи, как кажется. Более того, это не отменяет того, что я написал, если бы рак был выявлен изначально на ранней стадии, то едва ли это привело к таким последствиям.

        1. Ольга Тарабрина
          Ольга Тарабрина

          Арсений, упоминание старых опухолей не делает очевидным тот факт, что это рецидив. Ясно. Понятно.

          1. Арсений Баранов
            Арсений Баранов

            Ольга, http://paulkalanithi.com/bio/
            Тут ни слова о том, что рак у него был найден раньше. Из текста статьи не совсем понятен момент, когда рак был диагностирован. Один из вариантов – речь просто идёт о новой опухоли, которая положила крест на его надеждах поправиться. Сможете доказать, что изначально рак был найден на более ранней стадии, я признаю свою неправоту. Не сможете – правда за мной. Ясно. Понятно.

  4. Олег Алексеев
    Олег Алексеев

    Некоторым лишь бы посраться

    1. Арсений Баранов
      Арсений Баранов

      Олег, в споре рождается истина)

      1. Олег Алексеев
        Олег Алексеев

        Арсений, если спор по делу , не более

        1. Арсений Баранов
          Арсений Баранов

          Олег, а судьи кто?

          1. Олег Алексеев
            Олег Алексеев

            Арсений, а судьи – хуидьи

          2. Данил Юферев
            Данил Юферев

            Oleg, поправлю: “хуюдьи”

          3. Олег Алексеев
            Олег Алексеев

            Данил, я мистер мисикс , посмотрите на меня !

  5. Артём Елизаров
    Артём Елизаров

    ты прав, ты молодец, ты крутой, статья говно, надо удалить. Еще что-нибудь?

    1. Арсений Баранов
      Арсений Баранов

      Артём, где я писал, что статья говно, что её надо удалить? Что это было вообще? Статья отличная, просто у человека возникли неверные выводы, а потом этот человек ещё решил, что может указывать другим. Конечно, я немного перегнул палку, но мне не нравятся люди, которые пытаются что-то указывать другим, толком не разобравшись.
      UPD
      Удалил свой последний комментарий Ольге, в самом деле, так писать было нехорошо. Остальное вполне в рамках дискуссии.