Что такое метамодернизм и зачем нам это знать?

Культура

Эссе Александры Думитреску описывает развитие метамодернизма в Новой Зеландии и представляет метамодернизм как расспрос «модернистской выкорчеванности или постмодернистского сдвига»

Ссылки на подкаст: Podster | iTunes | YouTube | Скачать | Telegram

«Забудьте о том, что подражание естественно и даже красиво, и противопоставьте свои желания реальности». (Винсент О’Салливан)

В 2006 году почти никто не слышал о метамодернизме, а если кто-нибудь и упоминал этот термин, все вокруг закатывали глаза и понимающе усмехались: «О, ещё один -изм! Может, хватит?» Теперь, 10 лет спустя, к этому понятию прибегают, когда хотят описать явление или текст, не относящиеся к постмодерну. Метамодернизм — это символ, означающий новую парадигму в литературе, искусстве и культуре. Парадигму, в которой доминирует этическое начало, связанное с поиском подлинности и определением сущностей бытия, которые позволят фрагментированному «я» интегрироваться в новые формы смысла.

Современные академики, которые писали о метамодернизме, обсуждали использование этого концепта в контексте 2010 годов, но игнорировали некоторые из прошлых его значений. Мало внимания также уделяли метамодернизму в литературе до 2010 года и почти не вспоминали о нём в дискуссиях о литературе Новой Зеландии. Это эссе должно исправить ситуацию: восстановить оригинальные смыслы метамодернизма, изучить их в контексте новозеландской литературы и обозначить Новую Зеландию на карте метамодернизма как метода и периода. Будет предложена периодизация метамодернизма с фокусом на использование термина до 2010 годов — от первых упоминаний термина в контексте «заката художественной литературы» (Заварзаде, 1975) до эпохи самореализации и эволюции (Нирмала Дэви, 1995), когда его использовали в значении промежутка времени и культурной парадигмы (Думитреску, 2005-2014).

В качестве промежутка времени аспекты метамодернизма можно обнаружить уже в 1990 годах на примере фильма Джейн Кэмпион (новозеландская писательница и режиссер — прим. Newочём) «Ангел за моим столом». В качестве метода метамодернизм отстаивает важность самореализации («пробуждения», как пишет Фиона Кидман в «Породе женщин»). Говорит о необходимости привлечения ярких и влюбленных в свою работу женщин (Вити Ихимаэра, «Женщина парихака» (парихака — малая народность Новой Зеландии, живущая между горой Таранаки и Тасманским морем — прим. Newочём), «Оседлавший кита»). Пропагандирует этику подлинности и неравнодушия («Воспитанник» Эммы Нил и «Курс партии» Сью Орр) — особенно неравнодушия к другим (сборник рассказов Кидман «Дом изнутри») и окружающей среде (Брайан Тёрнер, Elemental). Метамодернизм оживляет интерес к сюжету в поэзии (Хелен Рикерби, «Кино»), а также побуждает к поиску своих корней, традиций (Морис Джи, «Свинец») и сути пребывания в этом мире (Майкл Харлоу, Дина Хокен). Некоторые аспекты метамодернизма в творчестве нескольких из указанных авторов будут изложены ниже.

Метамодерн как самостоятельная парадигма впервые был упомянут в 1995 году Нирмалой Дэви в «Эре метамодерна» — культурном и духовном манифесте, который выявил уязвимости модернизма и постмодернизма и предложил для их устранения здравомыслие, баланс и внутреннюю трансформацию. Метамодернизм — это проникновение в корни модернизма. Метамодернизм похож на внемодернизм Светланы Бойм, который «по сути ближе к критическому и экспериментальному духу модернизма, чем к существующим ныне его формам индустриальной и постиндустриальной модернизации. Иными словами, он развивается в концепцию «что, если», а не просто в модернизацию, как было ранее». Однако метамодернизм ищет золотую середину между духом модернизма и реальностью технологий: место, где наше «я» чувствует себя как дома, сосредоточенным и вовлеченным. Как и внемодернизм, метамодернизм ищет «упущенные возможности и нехоженые тропы» (Бойм), но при этом движется в поисках дорог, ведущих к корням, не «петляя».

В середине 1990 годов в книге «Постмодернизм и конец столетия» Марджори Перлофф написала некролог постмодернизму и задумалась, куда же дальше пойдет литература: «Может ли термин постмодернизм […] относиться и к 1960, и к 1990 годам? Можем ли мы просто поставить вверх ногами эту большую шестерку? Или же наше время «пост-пост» предвосхищает фазу, для которой у нас пока нет названия и чьих постлюдей мы пока не можем понять?» Перлофф обозначает нетерпение вкупе с постмодернизмом как промежутком времени и культурной парадигмой и провозглашает приближение новой фазы. В похожей мере «Эра метамодерна» Эры Дэви предполагает, что теория и практика парадигмы метамодернизма будет отличаться от того, что предполагается сейчас. Люди этой эпохи смогут одновременно и испытать свободы постмодернизма, и выбрать собственный путь к формированию индивидуальности. Роман Бьянки Зандер «Предсказания» подтверждает эти предположения: родители эпохи бэби-бума осознают, что свободная любовь ведет к страданиям и решаются на более практичный, моногамный образ жизни. Правила (в этом случае — правила поведения) больше не диктуются традициями, социальными нормами или практикой, а устанавливаются в результате приобретения опыта и трансформируются в состояние высшего целомудрия.

Для Силлы Маккуин в ее сборнике стихотворений «К Бену, у озера» существование — это диалектика восприимчивости и сопротивления, общения и установки границ, сконцентрированной в образе «мениска»: «Понимаешь, Бен, у воды / крепкая мягкая кожа, / и все насекомые танцуют / и прыгают на ней». Робинсон интерпретирует символ строго в контексте поэзии: «Тезис, стоящий за поэзией «мениска» [Маккуин], гласит, что если этот барьер (когда-то восприимчивый, когда-то непроницаемый) падет, грянет хаос». Пост-постмодернистская парадигма, в которой мы живем и которую мы сегодня называем метамодернизмом, основывается на традициях, которые были отвергнуты и затем пересмотрены. Она строится у границ игнорирования или принятия того, что есть суть личного выбора. Индивиды принимают перспективы, с которых парадигмы и традиции внедряются в общество, тогда как разбитый на части постмодерн становится метамодернизмом словно тренкадис (техника «ломаной» мозаики, составленной из фрагментов керамики, посуды, изразцов и стекла — прим. Newочём). Эту визуальную метафору использует Кидман в «Изменении света». В текстах, написанных как до, так и после 1990 годов, элементом слаженности, объединяющим агентом часто выступают любовь и забота о других.

Персонажи Кидман в «Породе женщин» преодолевают классовые барьеры и устанавливают нормы привязанности и заботы, которые бросают вызов социуму. Оставшись одна в странном городке Вэйвилль, подверженная эмоциональному и физическому насилию, опечаленная Гарриет неожиданно находит подругу в лице Леони, сироты из книжного магазина. Леони делится едой с Гарриет, выслушивает ее, находит ей работу в библиотеке на должность, которую хотела бы занимать сама, если бы у нее был аттестат. Гарриет выражает свою благодарность так невинно, просто, по-детски:

«Спасибо, спасибо», — пробормотала Гарриет этой удивительно щедрой девочке, которая не просто нашла ей работу, но еще и была character referee; она была готова помочь даже ценой утраты мечты своей жизни. Леони была такой необыкновенной, что сердце Гарриет пело.

«Теперь у меня есть лучшая подруга», — сказала она, смеясь.

«Конечно, конечно», — пропела в ответ Леони, кружась вокруг фонарного столба.

В течение нескольких минут Леони преодолевает различия и дистанцию между собой и Гарриет — между сиротой без рода и перспектив в этом предвзятом обществе и образованной девушкой британского происхождения, землевладелицей. Она конструирует нерушимые связи и закрепляет этику заботы о другом человеке, которая, по моему мнению, является доминантой метамодернизма. В работе «Метамодернизм: основы» Сет Абрамсон улавливает смысл той связи, на которой строится метамодерн:

«Метамодернизм ищет способы преодоления дистанций (особенно дистанций между противоположными явлениями), чтобы воссоздать ощущение целостности, которое позволяет нам — в прямом смысле слова — выходить за пределы окружающей среды и двигаться вперед ради создания позитивных изменений в обществе и мире».

Метамодернизм — это синтез и интеграция, «переход границ» и выход за пределы. В эру постмодернизма Кидман создает метамодернистскую прозу, которая обезоруживает своей простотой и глубиной, своей искренностью и аутентичностью. «Порода женщин» — это история одной женщины со времени ее взросления в новозеландской деревушке Охака до обретения славы, от спартанских условий и тревожащих вопросов о сексуальности, душе и Боге до процветания, опытности и личной системы ценностей. Протагонистка Гарриет Уоллес поднимается по ходу повествования до уровня сложности героев Достоевского или Толстого. Она настолько скована в устоявшихся традициях, что боится придумать свои собственные. Несмотря на это, ее опыт близок нам всем, а то, как она подает себя, все еще кажется дерзким и свежим спустя 36 лет после издания книги в 1979 году. Несмотря на то, что действие происходит в новозеландской провинции, страдания героини сможет разделить каждый, и это привлекает и завораживает.

«Порода женщин» демонстрирует, что метамодернизм как метод бросает вызов пониманию его в качестве промежутка времени, собравшего в себе изменения, которые произошли в последнее десятилетие двадцатого века. Говоря о методе, метамодернистские элементы (поиск самореализации, гармонии, глубоких ответов на старые как мир вопросы вне зависимости от систем и догм, а также попытки взглянуть за горизонт — мета — рациональности модернизма и его конструктов) могут сосуществовать с постмодернизмом как с периодом, тогда как информативность метамодернизма еще в развитии — она пока не достигла своего пика. Может быть, метамодернизм изобретается заново в каждом тексте или произведении искусства, и совокупность этих частей представляет всю метамодернистскую парадигму.

Гарриет Уоллес — метамодернистский персонаж, который не боится размышлять над глобальными вопросами — гносеологическими (что я могу знать?) и бытийными (есть ли Бог?) — и выдумывать собственные ответы, хоть и неполные, неопределенные или временные. Гарриет проходит переломный период между постмодернистским разочарованием в бытии и модернистской жаждой чего-то неописуемого, что никогда не может быть достигнуто. Несмотря на это, само ее появление демонстрирует нам, что ощущение присутствия и чувство связи с другим человеком могут быть испытаны, даже если они будут затуманены временем. Гарриет — англиканка с опытом католической веры, «высшая каста», которая учится у низов. Пересечение границы между конфессиями, социальными догмами и стратами, системами и иерархиями оставляет на героине свой отпечаток. Однако она не поддается модернистскому отрыву от корней или постмодернистскому свободному течению. Она выбирает лучший из миров, выплетая свою систему верований и ценностей в синтезе и синкретизме метамодерна. С подростковой прямотой она достигает самой сути системы ценностей, выбирая то, что ценно ей самой. Однако при этом ее выбор не всегда является упражнением в рациональности. Он, скорее, задействует весь ее жизненный опыт, всю личность. Ощущение присутствия, связи, возможности диалога с Иным во время эпизода у реки приносит ей такое удовлетворение, что она вспоминает его спустя годы, даже когда перестает верить. Ее отношения с Иным будут замещены отношениями с другими и с самой собой. Возникнут новые связи и опыт, которые привнесут в ее жизнь смысл и радость.

Некоторые считают, что открытость 1970 и 1980 годов не перешла в 1990-е, а то, что Перлофф зовет «десятилетием закрытия», может быть десятилетием установленных границ, когда милитаристские мечты предыдущих десятилетий превратились в принципы. 1990 годы приобрели невероятную значимость для европейского контекста: пала Берлинская стена (1989 год), произошел ряд антикоммунистических революций в Центральной и Восточной Европе. Период открытости, который начался с визита Горбачева в ГДР в 1989 году и закончился несколькими событиями после 11 сентября 2001 года, открывает нам важнейший аспект глобализации: открытость к взаимоуважению, свободе и самоопределению противопоставлена терроризму, мести и нарушению свобод. Архипелаг событий между 1989 годом и 11 сентября открыл два возможных пути: к открытости или к занавесу. Восхищение свободой противопоставлено страху и ненависти, значимость — бессмысленности. Ощущение двух вариантов будущего остается и сейчас. По сравнению с 2001 годом, когда я написала черновик первого исследования о метамодернизме в литературе и культуре, я сильнее чувствую, что мы как вид постоянно балансируем между возможностью открытости и эволюции и террора и агрессии; между репаративными жестами вроде того, что сделал Горбачёв и правительства первых стран, и закрытием горизонтов, иллюстрированных 11-ым сентября или запретом на книги, как это было в случае произведения для подростков «В реку» новозеландского писателя Теда Доу.

1990 годы были особенным десятилетием для Новой Зеландии: в это время были заложены основы того, что в дальнейшем будет называться метамодернизмом. Начался прогресс в борьбе за права женщин и историческую справедливость по отношению к маори. В то же время, в период между 1989 и 1994 годами автобиография Дженет Фрейм публиковалась четыре раза. Поиск подлинного становится ключевой идеей произведений, важнее лингвистических игр и экспериментов, которые, тем не менее, остаются важной частью новозеландской литературы и по сей день. Так, сборник рассказов О’Салливана «Пальмы и минареты» — это поиск настоящего, скрытого за масками. Один из героев рассказа «Терминус» умоляет: «Забудьте о том, что маски естественны и даже красивы — начните менять мир, чтобы действительно он стал таким, каким вы хотите его видеть». Главной задачей становится услышать голоса людей (причем не только женщин и маори) и показать, как все происходит на самом деле. В то же время малозаметным социальным группам было необходимо определиться со своей позицией и научиться ее доносить, чтобы их голос мог быть услышан. В своей книге Potiki Патрисия Грэйс показывает возрождение Маори через трансформацию Генри, пришедшего к воссоединению с землей после всех своих скитаний. Ихимаэра в своем романе «Булибаша, Король цыган» восстанавливает эпизод из истории маори, в котором их уважали и относились к ним как к равным. Другой его роман «Женщина парихаки» рассказывает реальную историю часто игнорируемых «земельных войн» с маори (1860-1863), восстанавливая историческую правду и позволяя прочувствовать настроение повседневной жизни того времени.

Конечно, появление голоса у прежде немых социальных групп может быть связано с постмодернизмом, но оно сопровождается развитием идеи «этики подлинности» (Тэйлор), доминирующей именно в метамодернизме. В 1997 году Кидман опубликовала сборник связанных между собой рассказов «Дом внутри» — сагу о самопознании, направленном как на формирование собственной идентичности, так и на раскрытие своего подлинного «Я», тогда как название привлекает внимание к внутреннему пространству, которое незаслуженно игнорируется как аспект развития личности. «Я» предстает в виде сложной структуры, и каждая история раскрывает новые аспекты личностей персонажей, что можно сравнить с процессом постепенного восхищения кристаллом, при котором общая картина становится доступна только тогда, когда каждую грань облюбовали, поняли и приняли. Путешествия персонажей неразрывно связаны с корнем их подлинности, как, например, в случае со Стивеном Диксоном, который ставит под сомнение, казалось бы, все обычаи среднего класса, частью которого он является с рождения. Затем он чуть было не упускает возможность самореализации из-за принятия одного из направлений христианства, однако впоследствии ему все же удается спастись от искусственности догматов благодаря собственному здравому смыслу и привязанности к своему умершему брату. Его мать Бетани начала изо всех сил искать то, что по-настоящему важно, только после тяжелой потери своего сына Ричи. Она пробует себя в борьбе за права женщин, но в итоге случайным образом находит свое призвание и начинает писать кулинарные книги. Тем не менее другие персонажи, кажется, обречены на постоянное метание между своими и чужими проблесками подлинного «Я», от которых они постоянно отмахиваются, не давая себе труда по-настоящему понять себя и других глубже уровня поверхностных суждений или снисхождения.

Схожим образом, в первом десятилетии двадцатого века, появляются тексты, которые яростно отвергают искусственность и нишевое мышление (автор имеет в виду мышление человека, который занял свою нишу и не стремится к большему — прим. Newочём) и концентрируются на этике заботы, принятия и уважения других людей без чувства и жажды собственничества — все это ключевые аспекты метамодернизма. Традиции и прошлое пересматриваются и переоцениваются в непародийной литературе (Кидман, «Где покоится твоя левая рука»), в то время как исторические романы (Оуэн Маршалл, «Ларнаки»; Дженни Патрик, «Роза из Деннистона») и элитарная художественная литература (Элизабет Нокс, «Удача винодела»; Элеонора Каттон «Светила»; Кидман, «Книга тайн») несут свидетельства прошлого, которые обогащают настоящее через восстановление и уточнение исторических событий. Так, в своем романе «Пленная жена» Кидман пересказывает исторические моменты, связанные с открытием первой китобойной станции в Новой Зеландии, с точки зрения нескольких персонажей книги. Это позволяет не только пролить свет на историческую правду, обогатив ее при этом эмоциями людей, но и показать, что значит быть человеком в этом сложном мире ускоряющихся изменений.

Писатели-метамодернисты описывают героизм людей, живущих самой обычной жизнью, с симпатией, а не с позиции превосходства. Почти так же, как это делали писатели-модернисты (Хаксли, Джойс, Вульф), только находясь с людьми на одном уровне, как, например, в романах «Что c Бо?» Джиллиан Салливан, «Соленый воздух» Тома Кэнроя или «Вперед в дикий мир» Тернера. Личность больше не стремится к приватизации других людей или природы. Она стремится объединиться и стать неотъемлемой частью целого. Вместе с осознанием важности земли для отдельной личности и групп людей, к земле появляется почтение и стремление к взаимосвязи с ней. Для Тернера, природа — это метафора, равно как и неизбежная реальность, которая нуждается в том, чтобы быть услышанной («Там где река поет, река пела всегда» — «Предки») и которая взаимодействует с человеческой личностью в процессе взаимного отражения («и тени / лиловые родинки / на холмах» — из стихотворения «Место», сборник «Все, чем может быть синий»).

Писатель-метамодернист уходит из мифической башни из слоновой кости, в которой творцы изолируются от всего мира и считают себя недосягаемыми (Гаррисон), и вступает в борьбу за улучшение жизни своего общества, уважая при этом окружающую среду. Тернер не только восхищается природой со всей красотой ее пейзажей, но и защищает ее, активно выступая за ее неприкосновенность. Для Тернера земля — это средство к существованию, она дает свою красоту, равно как и радость и чувство идентичности, как это отражено в стихотворении «Фермер», в котором лирический герой любит землю за ее эстетику и «невыносимую» доброту, которая заставляет его быть «счастливым в своем неведении». Природа стимулирует чувство принадлежности и личной свободы, что редко встречается в городах. Личность преследует то, что дает ей радость, скрытую в глубине «Я», в его подлинности, и на дне этого алхимического колодца виднеются едва заметные проблески коллективного бессознательного, в котором отражается нуминозное, как выражено в стихотворении Хини Шеймаса «Личный Геликон». Поиск подлинного «Я» и здоровых отношений с другими параллельно с изучением того, что составляет осмысленное существование, является предметом многих упомянутых метамодернистских текстов, наряду с «Последним днем национального костюма» Энн Кеннеди или произведениями австралийских писателей: «Музыка грязи» и «Превращение» Тима Уинтона, «Мечта Проховника» Алекса Миллера и «Люди книги» Джеральдины Брукс.

Метамодернизм появляется на переплетении этики с эстетикой. Метамодернизм представляет собой возвращение к рассказам, к простым чувствам, таким как забота и сопереживание, и к постоянному переосмыслению корней того, что составляет человеческое существование: от «бесстыдно домашнего» (Кидман, «Полка с поэзией») до отношений, размышлений о творчестве и смыслах (Салливан, «Параллель», «Рыбалка на лодочной станции»), до этических вопросов о природе коммуникации (Сара Брум). Возрождается интерес к сюжетному повествованию в поэзии («Подметая двор» Харлоу, «Облачный мальчик» Шебон Харви), к исследованию искренности («Скарабей» Вивьен Пламб) и к подлинности (Рене Лян, «Под одной луной»), в то же время поэты не становятся посредственнее (О’Салливан, «Пуританское воскресенье»). Такое обновление сопровождается сохранением предыдущих модусов художественности (например, модернистский абсурд и постмодернистская игривость в пьесе Пламб «Жена, заговорившая во сне по-японски») и особым вниманием к межкультурным диалогам («Взаимосвязи» Думитреску). Художники и писатели становятся агентами перемен (Майк Джонсон, «Держи мой зуб, пока я учу тебя танцевать»), в то время как их локальные и контекстуальные тексты шагают навстречу общечеловеческим смыслам

Поэзия возвращается к смыслу (как к противоположности лингвистическим играм, которые создаются просто ради самих себя), к почитанию здесь и сейчас (Дайна Хокен, «Вода, Листья, Камни»; О’Салливан, «Дальнейшие обвинения находятся на рассмотрении») и к поиску дома как к противоположности неизбежного состояния отчужденности («Метамодерн» Думитреску). Хотя эти тропы встречаются и за пределами Новой Зеландии, они наиболее часты именно в новозеландской литературе. В следующей части я расскажу о некоторых применениях этого концепта в международной литературе в период с 2001 по 2010 год и ранее.

Применение понятия: 2001-2010 и ранее

Когда метамодернизм как культурная парадигма был намечен и провозглашён в 1990 годы, а его аспекты стали немного четче, в следующем десятилетии уже появились первые теоретические материалы. Прежде, однако, Масуд Заварзаде использовал термины или концепции метамодерн и метамодернист в 1975 году в контексте дискуссии об эстетике, в которой сочетается искусство и жизнь — где прежде закрытый мир романа (организованного и структурированного, в отличие от хаоса самой жизни) открывается экспериментальной природе опыта. В примечании Заварзаде уточняет, что он использует «термин „метамодернист” в связке с тремя другими, чтобы описать различные эстетические и мыслительные подходы к искусству нарратива этого [двадцатого] века». Вот эти три других термина: «модернист, антимодернист и парамодернист».

Заварзаде говорит о новой метамодернистской эстетике в отношении американской литературы 1970 годов, но термин метамодернист использует лишь дважды: первый раз в самом тексте и второй — в примечаниях. Однако, он не говорит о метамодернизме как о развивающейся культурной парадигме, методе или отрезке времени. Более того, он использует термин металитература 16 раз, что означает его понимание метамодернистической эстетики как пространства, в котором текст и размышления о тексте соединяются в метатекстуальный комплекс. Эстетика Заварзаде — это эстетика наслоения миров, где сплетаются реальность, сновидения и художественное начало, как в онтологической и доминирующей частности постмодернистской эстетики, предложенной Макхейлом (Брайан Макхейл — американский литературовед и критик — прим. Newочём).

Это определение метамодерна отличается от определения в статье Towards a Metamodern Literature («К литературе метамодернизма»), которая объединяет мои работы с 2001 по 2010 годы, где метамодернизм — это «парадигма сочетания способностей (т.е. разума и чувств), систем мыслей, разных онтологических уровней», так же, как и парадигма самотрансформации и становления. Метамодернизм — это парадигма, в которой этические решения превалируют и в которой ранее игнорируемый «Иной» более ценится и признаётся: женщины, подчинённые и колонизированные, невинные и угнетённые становятся центральными актантами в современном культурном дискурсе. Признание иных — необходимый элемент культурного и личного становления, как утверждает Люс Иригарей (французский философ и психоаналитик) в книге Sharing the World («Разделяя мир»). В результате этой трансформации ценности, которые порой были в стороне от нашей (пост)модернистской реальности, всё чаще пересматриваются и переопределяются: невинность, защита невинных и бесправных, сочувствие, эмпатия, альтруистическая любовь, прощение старых обид, уважение различий, креативность и находчивость.

В «Литературе метамодернизма» я рассматривала несколько обращений к метамодернизму до 2010 года и методы, некоторые из которых относились (или оппонировали) к моему пониманию метамодерна как промежутка времени и парадигмы, внутри которой главенствует поиск собственной аутентичности. В 2002 году Андре Ферлани определил метамодернизм как литературу личности в контексте постмодернизма, литературы безличия. В 2005 году Стивен Фельдман исследует некомпетентность «либерализма» и «консерватизма» в философии, предлагая метамодернизм в качестве третьего решения или золотой середины, тогда как Энтони Эллиот в 2003 году критикует метамодернизм как один из многих ярлыков социальной теории. Определение Тимотеуса Вермелена и Робина ван ден Эккера было проанализировано как смесь постмодернистских и метамодернистских элементов.

Это парадигма пересматривает традиции и устанавливает продолжительный диалог с предыдущими парадигмами мысли — в противоположность модернистскому отрицанию традиций и постмодернистской иронической беспристрастности к предыдущим текстам. Метамодернистские работы и сама практика метамодернизма направлены на то, чтобы восстановить заботу людей о этическом, в отличие от доминирования теоретико-познавательного начала в эпоху Просвещения и онтологического — в эпоху постмодернизма. Метамодернизм реализуется в историях, которые ведут себя подобно сцепленным звеньям и которые направлены на признание важности опыта.

Метамодернизм предлагает объединённую перспективу, с которой парадигмы представляются ступенями эволюционного процесса. Ихаб Хассан (арабский литературовед и писатель — прим. Newочём) предполагает, что постмодернизм — это шаг на «пути к духовному объединению человечества». Идеи и периоды произрастают один из другого и иногда наслаиваются друг на друга: метамодернизм развивается с 1990 годов и окончательно утверждается в начале XXI века, но элементы метамодернизма, постмодернизма и модернизма сосуществуют, в то время как основная ценность метамодернизма — приветствовать обобщение лучших черт своих предшественников. Например, роман Кидман The Infinite Air («Бесконечный воздух») является постмодернистским в контексте переоценки традиции избранного героя, воплощённого в избранной женщине, которая наносит на карту маленькую колонию Новой Зеландии. Как в классической героической истории, записи Джин Баттен обогащают и вдохновляют общество, но она сама не является его частью. Это поднимает вопрос модернистского уединения и размышлений в духе Декарта, а открытие метамодернизму происходит через этику прощения и личного изменения.

Без сомнения, промежутки времени — это культурные конструкты, но и они — ценные катализаторы дискуссий, поскольку они захватывают аспекты времени, к которым привязаны. В книге The Disremembering of Orpheus («Не помня Орфея») Хассан предлагает таблицу характеристик, которые он приписывает модернизму и постмодернизму. Однако, «дихотомия, представленная в таблице, остаётся шаткой, двусмысленной. Ибо различия находятся в движении и даже сталкиваются; концепции в каждом из столбцов не эквивалентны; инверсии и исключения изобилуют как в модернизме, так и в постмодернизме». Первые два столбца ниже переписаны из статьи Перлофф «Постмодернизм и конец века», третий же столбец — моё творение. Последнюю строку я добавила, вдохновившись работой Макхейла Constructing Postmodernism («Построить постмодернизм»).

Метамодернизм многосторонен и многообразен; он обращает внимание на самые разные отличительные черты различных текстов, но при этом понятие метамодернизма не становится изменчивым и запутанным. Например, тоска по месту, где дух чувствует себя как дома, и следующее за ней чувство причастности и возрожденной веры в осмысленное общение («племенной/хор, в котором никто не может петь в одиночку», как в произведении Лорис Эдмонд «Поздняя песня») постоянны, но могут принимать бесчисленное множество форм. Метамодернизм – это во многом попытка расспросить наследников модернизма/постмодернизма – и пойти дальше.

Развитие моего понимания метамодернизма в отношении теории культуры и литературы кратко описано ниже. В том же виде оно представлено в трех статьях, опубликованных в 2006 и 2007 годах. В Bootstrapping Finnegans Wake («„Поминки по Финнегану” в развитии») понятие метамодернизма упомянуто как подходящее для «описания новой мыслительной парадигмы, последовательницы постмодернизма», а потому метамодернизм и постмодернизм не «взаимоисключают, а дополняют и определяют друг друга», тогда как «объяснительная значимость происходит из их взаимосвязи» (Думитреску). Статья начинается с текста Джеймса Джойса. Далее в ней рассматриваются неиерархические взгляды, сети и «слезы без стыда» (то есть свободно выражаемые эмоции), включенные в более поздние определения метамодернизма.

В работе Interconnections in Blakean and Metamodern Space («Взаимосвязи в мире Блэйка и метамодернизма») я определяю метамодернизм «как период и культурный феномен (частично совпадающий с постмодернизмом, частично из него возникший) и как реакцию на него, особенно на его фрагментарность, индивидуализм, излишнюю аналитичность и крайнюю специализацию» (последнее особенно касается научных и учебных дисциплин). Также я предлагаю считать, что «допуская наличие различных теорий, метамодернизм продвигает мысль о том, что только в их взаимосвязи и постоянном пересмотре лежит возможность понять природу современных культурных и литературных явлений» («Взаимосвязи»). Метамодернизм уподобляется «картам, которые постоянно пересматривают», или «лодке, которую строят или ремонтируют на плаву» («Взаимосвязи»). Несколько условный характер этих метафор, которые должны были подчеркнуть постоянное движение и развитие метамодернизма, впоследствии был изменен Вермеленом и Аккером, определившими метамодернизм как непрерывное колебание.

В Foretelling Metamodernity («Предсказании метамодернизма»), моей работе 2006 года, я определяю «метамодернизм как новую культурную парадигму, отличную от постмодернизма в том, что пока постмодернизм приравнивали к культу искусственности (Калинеску, 248) и „потере невинности” (Эко, 19-20), суть метамодернизма — в поиске внутреннего или природного, невинного и простого». Этот поиск высшей невинности, которая приходит после переживания какого-либо события, и поиск сознательно предполагаемой простоты, становится необходимым и актуальным в эпоху крайней изощренности и сложности. Экологический эквивалент будет сокращаться, образ жизни будет всё более устойчив. «В модернизме и постмодернизме утверждалось, что природа отклоняется от своих норм (Калинеску, 173), метамодернизм же пытается изучить законы природы — внутренние и внешние — хочет приблизить их к оригинальному состоянию, понять их и действовать в соответствии со своими» реквизитами или координатами, несмотря на правила, иерархии или ограничения социальных норм («Предсказывающий»). Конечно, все не так определенно, но я предложила, что, отвергая все отклоняющееся от нормы, метамодернизм ищет красоту в простом, в «мелочах», и отталкивает удовольствия массовой культуры, которые поставляются путем механического воспроизводства (Калинеску, 7; Макхейл, 185). «Опосредованную жизнь» постмодернизма (Макхейл, 115) невозможно сравнить с поисками безрассудных, подлинных переживаний самого себя и природы. Метафора для такого понимания метамодернизма — это поиск корней, который можно приравнять к определению смысла и происхождения ситуаций (как в книге «Бог мелочей», 33), а также постоянных элементов в сложности современного мира. Но для того, чтобы добраться до корней и увидеть простоту за сложностью, потребуется кардинально изменить себя. Это значит пересмотреть глубоко укоренившиеся представления и понятия, среди которых есть также понятия времени и развития. В модернизме время рассматривалось «в виде линии от начала в будущее [и изображалось как „стрела времени‟], которая следовала за прогрессивным курсом развития, и обязательно достигала некого завершающего этапа» («Предсказание…», 156). Однако «конец истории (Фукуяма), постулат постмодернизма», противопоставляется «постулату об открытом мире» (Пригожин, 207). Современное понятие прогресса сформировало собственную модель восприятия времени как чего-то линейного и целенаправленного, тогда как в постмодернизме «конец истории» и человеческой эволюции стал чем-то достижимым. Пригожин частично оспаривал эту идею «открытого мира» безграничных возможностей — причем возможностей более разнообразных, чем те, что предусмотрены линейным, строго рационалистическим восприятием. Метамодернизм сродни понятию off-modern Светланы Бойм. Он «следует нелинейной концепции культурной эволюции. Она может двигаться спиралями и зигзагами, буквой „Г‟, как шахматный конь, и параллельными линиями, которые иногда будут сближаться, но так никогда и не пересекутся».

Соответственно, в романе Патрисии Грэйс Potiki время представляется нелинейным, спиралью, которая объединяет прошлый опыт и возвеличивает его. Точно так же для Эдмонд время — это дар, который мы передаем своим детям, которые, в свою очередь, передадут его своим. Оно нелинейно, на пути течения этой реки есть изгибы и излучины. В стихотворении In Position («На месте») живое время уплотняется и расширяется, как длительность Бергсона. Это река, которая ведет от опыта к смерти, «излучина / реки, за которой, двигаясь неустанно, голову подняв / (надеешься, что так), ты просто исчезнешь из виду». Притягательность с отчетливостью настоящего представлена в стихотворении О’Салливана Being here («Быть здесь»), где «Я» познает реальность не только через зрение (которое может быть субъективным, рационалистическим, даже сексистским, как, например, для Люс Иригарей), но и более полно, целостно, через все органы чувств. Банальное поедание абрикоса превращается в познание реальности, здесь и сейчас, становится моментом радости, который вмещает прошлое и в котором мы осознаем возможности будущего. Именно метамодернистский опыт самопознания исследует сам себя и соединяется с Другим, как с человеком, так и с природой.

Метамодернизм – это парадигма, в которой забота о себе и о других возможна одновременно, где «Я» существует и определяет себя по отношению к другим, где все — от человека до самых сложных экологических и микроскопических систем — взаимосвязано, ибо, истинно, ничто не существует в вакууме или полной изоляции. В стихотворении Тернера Sky («Небо») из сборника Just This («Только это») выражена мысль о том, что связь между онтологическими уровнями возможна:

Если бы небо
знало хоть о части того,
что мы творим
здесь, на земле
оно бы ужаснулось,
не знало бы покоя,
и у нас
шел бы нескончаемый дождь.

«Я» не может существовать в изоляции. Это часть целого, живой сети взаимосвязей, системы, центр внимания которой — этика, на которой эта система и держится. Несмотря на одиночество, причина которому современный индивидуализм и которое только усиливается с развитием технологий, «Я» не находится в изоляции, оно — неотъемлемая часть природы, сложного организма — социального и природного, — за существование и благополучие которого оно чувствует себя ответственным. В стихотворении Heaven («Небеса») из сборника Elemental лирический герой чувствует свет, исходящий как от общения с природой, так и от того, что его принимают и любят. Эмоции и мелочи природы внушают чувство возвышенного. Повторяющийся мотив в поэзии Тернера — это способность природы успокаивать и очаровывать, а природное воспринимается порой как божественная цель.

Не притворяйся, что не хочешь,
чтобы люди
подарили тебе мгновение или два,
а ты бы отправился дальше
со светом.
Возможно, небеса — это такое место
в сердцах тех,
кто уважал и до глубины души
любил тебя;
место на земле, где
яркий свет позади
и нереальное небо над головой,
освещающее путь домой.

Падение маски — «не притворяйся» — и этический аспект метамодернизма видны на примере отношений: «в сердцах тех / кто уважал и от всего сердца/ любил тебя». Чувство связи с другими и свет, который человек от этого получает, принадлежат метамодернизму, так же как и мотив возвращения домой — метафора вновь открытого внутреннего мира, собственного духа. Чувствительность метамодернизма также выходит на первый план в словах Салливана, где «Я» движется через бурные воды в поисках пути домой, а поэт надеется, что путешествие будет безопасным «только бы те, кто нам дорог / добрались благополучно».

Мелочи ценны и сами по себе, и той возможностью передышки, что они предоставляют, теми моментами радости, знамениями личных или общих человеческих смыслов. Красота, которую лирический герой видит в ежедневных происшествиях, в природе, в людях, в событиях, даже в городском пейзаже, иногда указывает на что-то более глубинное — культурную отсылку, пример непостижимого, откровение в камерном масштабе. Стихотворения Эдмонд из сборника In Middle Air («В воздухе») — это такие «утонченные откровения» (Робинсон), позволяющие найти истинное, личное, субъективное, но тем не менее живое и жизненно необходимое. В стихотворении Seasons and Creatures («Сезоны и существа») поэт открывает свою истину в виде исповеди:

[…] думаю:

Там, в тихой комнате
где светлячки парят
среди ветвей светящихся деревьев
там лежат моя правда, моя откровенность, мое мужество,
там и я могу сиять вместе с природным
пульсирующим светом внутри себя,
— а затем продолжу путь.

(цитата в Green and Ricketts)

В отличие от сторонников модернизма, которые по натуре своей не верят «любым заявлениям о правде, честности как таковой в поэзии» (Green and Ricketts, 342), Эдмонд, похоже, верит в свою правду, которая светит «природным светом» внутреннего «Я». В стихотворениях Кидман из сборника Going to the Chathams («Путь на Чатэм») важны не те, кто выше по иерархии (например, политические деятели), но те, к кому человек эмоционально привязан. Важна близость к другим и взаимодействие с ними.

В метамодернизме забота о других и о себе сосуществуют, а не противопоставляются друг другу. Личность — это наблюдательный пункт, с которого человек осматривает природное, культурное или историческое окружение. Чем глубже человек понимает себя, тем глубже его понимание отношений с другими людьми и с миром. Однако радость далеко не всегда сопровождает поиски возможностей для самореализации, ведь установлению связи личности с миром предшествует или сопутствует одиночество. Личность неизбежно одинока в своем самоанализе, ее преследует одиночество слов. В заглавном стихотворении Харлоу из сборника Heart Absolutely I Can («Чую сердцем: я могу») поиск «Я» — это поиск нужных слов, чтобы рассказать о путешествии:

Есть что-то
в одиночестве некоторых
слов, ищущих правильное
место, чтобы осесть, сказала
на холмы тени

[…]

Ее слова: на искала
как снова сделать
всех в мире друзьями. Она продолжала
мечтать о пустом
доме, в котором мы
до сих пор жили. Как будто заблудившись
можно было снова
найти себя. Ее мечта
о ботинках, выставленных в ряд и
готовых отправиться в путь
куда-нибудь, неважно куда. Это мог
быть взгляд в
будущее; дверь в открытое
море. Я видел, что она
хотела, чтобы музыка
сердца воспела нас живыми;
вернула нас из этой мрачной
темницы за решетками слов: говорить
перед нами, чтобы найти,
чего же мы хотим.
В первый раз я написал ее имя,
а прошлой ночью — последний:
Чую сердцем: я могу,
каждое слово сделано из света.

Слова будто пытаются сбежать, а за ними — и само повествование. Метафоры указывают на важность обычного расставания, «разлюблённости», но, тем не менее, описано оно в ореоле осмысленности, в величии истории. «Дверь в открытое море» — это метафора открытости, но также и хрупкости всего, что кажется тяжелым, громоздким, неизменным. На ум приходят мысли о великом — об идеалах современности, о развитии, об овладении природой и полном использовании ее возможностей, — в противоположность мелочам (природная красота, привязанность, доброта, умение слушать). Метафора двери и само стихотворение указывают на неизбежную легкость бытия, где бытие, сущность «Я» в виде духа, может ходить по воде и быть выраженной в словах, созданных из света.

Благодарность

Я благодарю Фонд Кэйт Эджер за назначенную мне премию — благодаря этому мне легче было завершить работу. Благодарю Майка Джонсона, Дэвида Чиккорикко и Марко Сонцони за поддержку и наши с ними беседы во время написания ранней версии этой статьи. Я в долгу перед Мод Кэхилл из издательства Jason Books, а также перед Шахзад Гареман и перед доктором Дэвидом Паркером из Оклендского технологического университета за их библиографические и редакторские правки. Дэн Думитреску, спасибо за то, что первым выразил мои идеи.

Автор: Александра Думитреску.
Оригинал: Electronic Book Review.

Переводили: Маргарита БарановаАндрей ЗубовМария Елистратова.
Редактировали: Слава СолнцеваСергей Разумов.

Понравилась статья? Поддержи проект:
Patreon patreon.com/newochem
Сбербанк 5469 4100 1191 4078
Рокетбанк 5321 3003 1271 6181
Альфа-Банк 5486 7328 1231 5455
Яндекс.Деньги 410015483148917
PayPal paypal.me/vsilaev
QIWI 89633244489
Bitcoin bc1qphwwt0vnjgkzju8mhwawyh54gc0x3g4cd8nv7e

Оцените статью
Добавить комментарий
  1. Александр Табакаев
    Александр Табакаев

    Метамодернизм — это тоже такой постмодернизм

    1. Евгений Соколов
      Евгений Соколов

      Александръ, пост пост мета мета

    2. Августин Иванов
      Августин Иванов

      Александр, но шутка же офигенная же, ну)

  2. Игорь Мушовец
    Игорь Мушовец

    Тамерлан, просто непосильная задача соединить “мета” и “модернизм”

    1. Евгений Соколов
      Евгений Соколов

      Игорь, скорее уж мета-традиционализм

  3. Вечный Сон
    Вечный Сон

    мотормодернизм

  4. Ирина Давыдова
    Ирина Давыдова

    Я смотрю некоторым хорошо бы скороговорки потренироваться как говорить, так и читать.

  5. Денис Расторгуев
    Денис Расторгуев

    Это все очень круто и правильно, но метамодернизм никогда не наступит, а уж тем более не закрепится, кроме как в случае, если его провозгласит и утвердит осознанное большинство людей
    Иначе обыватели будут продолжать потреблять и разлагаться в границах постмодерна, которые пока что их совсем не жмут, а вот такие человеки будут строчить статьи про то, насколько постмодерн мертв
    Умирать он может по сути вечно, с каждым днем все мертвее и мертвее, но какая разница, если большинство продолжить жить по его законам?
    Короче, метамодернизм это не такая штука, которая может войти в жизнь людей незаметно (“о, так теперь в моде пост-ирония – хорошо, мы согласны”), а осознанный культурный выбор человечества в общем и каждого человека в отдельности

    1. Trusty Servant
      Trusty Servant

      Денис, я не ахти какой специалист, но разве подобные термины призваны описывать личный выбор? Т.е. модернизм, романтизм, постмодернизм и пр. – это же изначально не про конкретных людей. Конкретные люди во времена модерна, может, хотели писать (и писали) суровый реализм. Или ещё что-то в таком духе)) Да и вряд ли имеет смысл проводить жёсткие границы. Это просто новые тренды в творчестве, ответ-критика на прошлые тренды что ли… так что и метамодернизм в определении из статьи всего лишь пытается найти бреши в существующей системе. Раньше, в эпоху постмодернизма, условно, творчество пыталось объясниться в любви очень умной (внезапно поумневшей) женщине, которая оставалась безучастной и оценивала только кругозор, а теперь оно в основном будет пытаться придумать, как этой поумневшей дамочке прочувствовать происходящее, перестать циклиться на своём кругозоре и начать жить (насколько я поняла. метафора про умную женщину – это из какой-то лекции про постмодернизм, если что). Так что как постмодерн был разбором ошибок модерна, так и метамодернизм теоретически станет разбором ошибок постмодернизма)) И что-то мне подсказывает, что и в нём мы позже найдём кучу брешей )

      1. Денис Расторгуев
        Денис Расторгуев

        Trusty, не буду много писать в этот раз, укажу только на “прочувствовать происходящее, перестать циклиться на своем кругозоре и начать жить” – перед тем как объяснять другому нужно понять это самому, а для этого стоит во-первых понять решающую необходимость такой деятельности для себя самого
        Но подобного не случится пока, потому что большинство уверено, что они и так уже живут полной и корректной жизнью – пресловутое “не учите меня жить!”

        1. Trusty Servant
          Trusty Servant

          Денис, именно потому, что эта проблема (постмодерна) была народом замечена и обозначена, родился метамодернизм) Эти течения – не древнегреческие философские школы, они не стремятся прийти к каким-то догаматам, это просто трендовые векторы в творчестве) Ну, что-то вроде “поразмышляйте на тему”. Не ответы, а вопросы.

          Так-то мы с вами просто немного о разном сейчас…) Вы больше о самой проблематике, имхо))

        2. Trusty Servant
          Trusty Servant

          Денис, ну, а отвечая по сути, мне кажется, предполагается (как в примере из статьи), что преодолеть барьер поможет объединение людей с противоположными образами жизни в рамках незнакомой, даже враждебной (но, имхо, это необязательная крайность) среды. Авторы, соответственно, будут стараться больше экспериментировать с такими вот синтезами.

  6. Антон Шакало
    Антон Шакало

    Мемомодернизм вообще-то

  7. Андрей Мутовкин
    Андрей Мутовкин
  8. Веста Ануреева
    Веста Ануреева

    О мёртвом постмодернизме: https://vk.com/wall-148427303_8361.

  9. Антон Добровидов
    Антон Добровидов

    А аудиоверсии не будет?

    1. admin
      admin автор

      Антон, как не будет-то, постом выше выложена и в самой статье есть

      1. Антон Добровидов
        Антон Добровидов

        Newочём, ну мы люди простые; видим в ленте, сразу в комментарии все писать)
        Спасибо, буду внимательнее

  10. Мария Плужник
    Мария Плужник

    Уже лет пять умирает и все никак

  11. Маргарита Романовская
    Маргарита Романовская

    Представился Пелевин, поющий: «Постмодерн мёртв, а я ещё нет».

  12. Никита Баранов
    Никита Баранов

    Метамодерноёбы претендуют на внедрение своего термина в массы, но суть нашего времени такова, что информации и так уже слишком много: разобраться в истории философии не будучи магистром нереально. Если модерн и постмодерн вытекал из стремления понять и улучшить мир, то сейчас благодаря инфомусору человек не хочет узнавать новое, постигать истины, он хочет уйти нахуй из этого потока беспорядочной траты времени и сил либерального мироустройства. Поэтому никто не уловит настоящий дух времени пока не поймет бессмысленность всей философии и бесполезность всех ее терминов для расплавленного мозга крестьян. Новое время будет лучшим в истории, но не будет иметь названия

  13. Серая Гниль
    Серая Гниль

    Господи, этот бред теперь и тут. И с таким вековым запозданием.

    “Надолго ли” — да уж десять лет примерно как термин существует, либо больше.

  14. Костя Незлобин
    Костя Незлобин

    По Дугину ещё даже постмодерн не наступил

  15. Кирилл Коробков
    Кирилл Коробков

    да какой уж постмодернизм – модернизм хотя бы здесь наступил

  16. Рамиль Ахтамьянов
    Рамиль Ахтамьянов

    Рецепт макарон с подливой 🍝 был бы и то интереснее этой статьи😡😤 Кому какое дело до копания зубочисткой в новозеландском культурном навозе?😱Скукота😓Тоже что букварь читать😐 Я как и другие люди 21 века🐈🐅🐎🐖🐫🐘 слишком гениальный, умный, величайший, свободный, фантастически прекрасный, совершенный человек 👨 чтобы читать 📖 эту статью. Мы все таки не французские 🇫🇷 философы-графоманы 20 века чтобы глупостями🐍 заниматься. Они свое отжили, пусть остаются в своём унылом 20 веке 👺👻Каждый из нас знает истину🎭🎭🎭, наша жизнь наполнена ясным смыслом⚰️ Кто докажет обратное? 😎😅

    1. Илья Силаев
      Илья Силаев

      Рецепт 👩‍🍳️🍅🐔🍄 в студию!! ✉⏳

      1. Оля Тройникова
        Оля Тройникова

        Илья, хахахаха

  17. Георгий Силантьев
    Георгий Силантьев

    Где-то читал что наступил постпост модерн
    И что-то такое ощущение что хоть сколько -нибудь единого мнение по этому поводу нет🤔🤔

  18. Марта Вольская
    Марта Вольская

    Первая статья у вас, которую действительно было скучно читать. Очень жаль

    1. admin
      admin автор

      Марта, эту статью мы подготовили вместе с литературным пабликом, обычно стараемся не лезть в эту степь. Спасибо за отклик

      1. Юлия Семенова
        Юлия Семенова

        Newочём, камон, если статья провоцирует мыслительный процесс у подписчиков (согласен/нет, почему/потому), это отлично, несмотря на спорность утверждений в ней. Лезьте и дальше в разные степи, пожалуйста.

      2. Дмитрий Данилин
        Дмитрий Данилин

        Не разбираюсь вообще в подобных течениях и определениях, кроме разве что того, что мое конченное чувство юмора, с которым я всю жизнь живу, принято сейчас называть постиронией.
        Но статья очень интересная, откликается на мои ценности и на мои мысли, каким будет следующее поколение. Спасибо за статью.

  19. Remy Lebeau
    Remy Lebeau

    Никто толком и не понимал, что такое постмодернизм, а уже появился метамодернизм, бессмысленная игра слов. И кто задаёт тенденцию моды? Также сомнительны приставки “пост” и “мета” по всей видимости пост-постмодернизм как-то не звучно.

    1. Давид Янковский
      Давид Янковский

      набери в гугле постмодернизм и поймёшь существует он уже с середины 20 века ну и в академической среде термин постпостмодерн используется. и я не знаю даже в каком году ты застыл чтобы определять культурные течения некой модой которая на деле находится внутри всей культурной парадигмы. зачем вообще думать об этом если это бессмысленная игра слов

  20. Руслан Абсалямов
    Руслан Абсалямов

    Муть какая-то

  21. Соф Альм
    Соф Альм

    зверинец