Размышления

Что, если бы мы могли стирать свои воспоминания?

admin
Всего просмотров: 291

Среднее время на прочтение: 14 минут, 8 секунд

Представьте, что из памяти можно было бы стирать тревожные события вашей жизни. Остались ли бы вы самим собой, если бы могли изменить или заглушить свои худшие воспоминания?

Представьте, что вы — менеджер в кафе. Местечко работает допоздна, и к тому времени, когда вы запираете двери, в этом районе все затихает. Вы складываете вечернюю выручку в банковский кошелек, засовываете его в рюкзак, и направляетесь домой. И вот, проходя мимо пруда, вы понимаете, что слышите шаги за своей спиной. Вы не успеваете повернуться, когда кто-то бросается на вас и вонзает нож в живот. Когда вы падаете на землю, он пинает вас, хватает сумку, и убегает. К счастью, случайный очевидец вызывает скорую, которая забирает вас — потрясенного и истекающего кровью — в ближайшую больницу.

Врач отделения неотложной помощи накладывает швы и говорит, что вы в порядке — за исключением боли и небольшой потери крови. Потом она присаживается и смотрит вам в глаза. Она говорит, что у людей, переживших подобные травмирующие события, часто развивается посттравматическое стрессовое расстройство (ПТСР). Это состояние может быть изнурительным и приводящим к воспоминаниям, которые заставляют вас снова и снова переживать свою травму. Воспоминания эти будут вызывать отвращение, нервозность, вспышки гнева и страх. Но у нее есть таблетка, которую можно принять прямо сейчас, и это понизит способность памяти восстанавливать события той ночи — вместе со страхом и другими связанными с событием эмоциями — и защитит вас от потенциальных эффектов ПТСР без полного уничтожения самих воспоминаний.

Вы бы согласились принять таблетку?

Когда Элизабет Лофтус, психолог из Университета Калифорнии в Ирвайне, задала такой же вопрос примерно тысяче человек, более 80 процентов ответили: «Нет». Они бы скорее предпочли сохранить все воспоминания и эмоции того дня, признавая, что у этого есть своя цена. Еще более поразительным был тот факт, что 46 процентов респондентов посчитали, что людям вообще не должно быть позволено иметь такого рода выбор.

Днем за днем наука подводит нас все ближе к такой концепции стирания памяти, которая до недавнего времени была скорее в компетенции Филипа Киндреда Дика. Теперь же исследования показывают, что некоторые препараты, включая применяемый для контроля артериального давления пропранолол, могут делать именно то, что прописал наш врач неотложной помощи — и не только с новыми травмами, но и с давно минувшими.

И это при том, что будущее еще не наступило. В большинстве случаев, с подсознательной коррекцией собственных воспоминаний мы справляемся лучше любой новейшей технологии. Но пока ученые работают над техниками, с помощью которых можно оттачивать, восстанавливать и удалять жизненные воспоминания, существенным становится следующий вопрос: а нужны ли нам наши настоящие воспоминания? Что заставляет нас верить в то, что память настолько священна? И действительно ли воспоминания делают нас теми, кто мы есть?

Многие бы утверждали, что люди живут благодаря их историям. Мы создаем наши собственные интерпретации, основанные на воспоминаниях, которые мы сохраняем, и тех, от которых мы решаем избавиться. Мы используем воспоминания, чтобы построить понимание самих себя. По ним мы учимся принимать решения и управлять своей жизнью.

Но что происходит с нашим самосознанием, если мы стираем самые горькие воспоминания и тщательно выбираем хорошие? Когда трудно думать о каких-то вещах, или это ранит наше самовосприятие, не было бы ли лучше создать историю, в которой таких воспоминаний нет? И если да, то обречены ли мы повторять наши ошибки, не извлекая из них уроков, обречены ли вести одни и те же войны? Изобретая способы стирания памяти, не стираем ли мы самих себя?

Наши воспоминания не являются чем-то стабильным. Мы и так уже корректируем их: иногда намеренно, иногда нет. Иногда сами, а иногда пропуская воспоминания других людей через фильтр своих собственных. Мы забываем. Мы «помним» неверно. Мы даже не можем натренировать свой мозг помнить факты и эпизоды с большей точностью.

Вспомните своей первый поцелуй. Теперь прокрутите воспоминания еще дальше, к моменту, когда вы впервые катались на велосипеде. Насколько ясным выглядит это воспоминание? Это идеальная по качеству картинка, или у нее уже появился эффект «сепия», а ее края разодраны?

Я впервые каталась на двухколесном велосипеде в северной Калифорнии, на тихой улочке перед нашим небольшим домом в фермерском стиле. Я испытывала гордость и волнение, когда меня посадили на украшенное цветочным узором желтое удлиненное кресло блестящего на солнце Schwinn фиолетового цвета; мой отец только что снял колесики-стабилизаторы. Мы с матерью оттолкнулись, и я попросила ее: «Не отпускай». Она кивнула и схватила закругленную хромированную ручку за креслом, а я стала крутить педали. «Не отпускай!», — прокричала я снова, и оглянулась: оказалось, что моя мать отпустила велосипед: она стояла уже в полуквартале от меня, смеялась, и выглядела ну прям такой гордой. Я немедленно свалилась. А потом начала плакать из-за расцарапанных коленей. Она подбежала ко мне, а я накричала на нее, потому что чувствовала себя преданной.

По крайней мере, я думаю, что все было так. Прошло 35 лет, и я уже не так уверена. Возможно, взрослая я переинтерпретировала то, что чувствовала пятилетняя. Или, возможно, каждый раз, когда я вытаскивала это воспоминание на поверхность и рассказывала историю, я чуть-чуть ее меняла, — до тех пор, пока мои воспоминания не стали скорее выдумкой, чем фактом.

Десятилетиями большинство исследоватей памяти сравнивали воспоминания с фотографиями, а наш мозг — с альбомами или каталожными шкафами, которые этими изображениями забиты. Они считали, что каждой картинке сначала требуется время для развития — почти так же, как для проявления фотографий в темной комнате — а потом она сохраняется, чтобы мозг мог сослаться на нее в будущем.

Но за последние десятилетия ученые доказали, что память намного пластичнее. Она не только тускнеет, словно запрятанная в альбоме фотография. Детали едва ощутимо меняются и трансформируются. Память пластична и поддается воздействию. И некоторые исследователи утверждают, что ее можно стирать.

Отдельно взятые нейроны коммуницируют посредством химических соединений, называемых нейротрансмиттерами, которые перемещаются от одного нейрона к другому через синапсы — небольшие связи между нервными клетками. В процессе формирования воспоминаний белковые изменения на нервных синапсах должны быть консолидированы и переведены в долгосрочные циклы в головном мозге. Если консолидация прерывается, воспоминание исчезает.

Различные типы воспоминаний хранятся в разных отделах мозга, и у каждого воспоминания есть отдельную сеть нейронов. Кратковременные воспоминания, такие как список покупок или какой-нибудь адрес, короткое время обитают в префронтальной коре — складчатой текстуре серого вещества, в которое заключен мозг. Страх и другие яркие эмоциональные воспоминания находятся в мозжечковой миндалине, в то время как факты и автобиографические события расположены в гиппокампе. Но воспоминания не изолированы в этих областях — они пересекаются и переплетаются, соединяются и расходятся, словно запутанные ветви старой сирени. Даже когда факты и события исчезают из памяти, они могут оставлять после себя эмоциональный след, точно так же, как цветок сирени все еще знает, как распускаться, даже после того, как его срезают с дерева. Точно так же аромат цветка немедленно переносит вас в определенное место и время, даже если вы не можете вспомнить, что вы делали или почему были там.

В 2000 году нейроученые из Университета Нью-Йорка Карим Надер и Джозеф Леду изучали память крыс, когда внезапно обнаружили, что само по себе действие вспоминания каких-то моментов подвергаетэти воспоминания риску — они могут быть изменены или, возможно, стерты. Когда крыса испытывает страх, она замирает на месте. Надер натренировал своих крыс ассоциировать определенный музыкальный тон с легким электрическим шоком — теперь каждый раз, когда он играл им этот тон, они замирали. И даже год спустя, они все еще замирали, когда слышали его, что доказывает, что воспоминание консолидировалось и осталось в том же состоянии. Потом он сделал инъекцию препарата, блокирующего формирование белка, в мозжечковую миндалину каждой крысы, «сейф» мозга для эмоций, и проиграл им тот же самый тон, но в этот раз без электрошока. На следующий день животные никак не отреагировали на звук.

По словам Надера, который сейчас работает в Университете Макгилла в Монреале, результаты впервые показали, каким образом можно изменить уже существующие воспоминания.

«Мы обнаружили, что, когда вы вспоминаете то, что произошло всего лишь год назад, эти воспоминания могут стереться и сохраниться заново»

С каждым новым обращением долговременная память реконсолидируется, а информация откладывается заново — словно вы достаете фотографию из фотоальбома, рассказываете о ней историю и пытаетесь поместить ее на прежнее место. Однако препарат меняет этот процесс, как будто кто-то захлопывает и уносит альбом до того, как вы успели вернуть в него фотографию. Сейчас, когда крысиные воспоминания некуда сохранять, после обращения к ним воспоминания просто улетучиваются, как будто их никогда не существовало.

Один из коллег Надера, психолог Алэйн Бруне из Университета Макгилла, услышав об этом исследовании, задумался, можно ли его результаты использовать для лечения пациентов, страдающих ПТСР. Проблема с этим состоянием заключается не в том, что вы не можете запоминать, а скорее в том, что вы неспособны избавиться от воспоминаний, а ваш разум вновь и вновь прокручивает цепь тревожных событий, каждый раз заново вызывая те переживания и чувство страха, которые вы когда-то испытали.

Препарат, который Надер вводит крысам, не одобрен для использования на людях. Однако другой препарат, который блокирует образование белка в мозжечковой миндалине, стоит недорого, безопасен и легкодоступен: это лекарство, понижающее давление в крови, пропранолол.

На данный момент Брунет уже провел ряд испытаний на людях с ПТСР — для некоторых это был всего единичный сеанс, а некоторые приходили шесть раз, — и добился некоторых многообещающих результатов. Брунет просил пациентов принять лекарство, ждал один час, и просил их как можно подробнее записать травмировавшую их историю. В результате он обнаружил, что некоторые пациенты, годами страдавшие от ПТСР, вспоминая детали произошедшего с ними, не чувствовали… ну, практически ничего.

Ученые предполагают, что это работает следующим образом: норэпинефрин это гормон стресса, нейромедиатор, который стимулирует запоминание эмоциональных состояний. Пропранолол блокирует норэпинефрин, препятствуя его воздействию на механизм реконсолидации памяти. «Блокировка при реконсолидации в перспективе может стать универсальным средством при лечении ПТСР. А ПТСР это универсальная задача», — сказал мне Брунет.

Другие исследователи пробовали повторить работу Брунета, кто-то с большим, а кто-то с меньшим успехом. В двух независимых исследованиях, проведенных Брунетом и гарвардским психологом Роджером Питманом, пациенты скорой помощи, принявшие пропранолол в течение шести часов непосредственно после травмирующего события, не испытывали симптомов стресса, вспоминая об этом событии спустя несколько месяцев. На эти исследования ссылалась Лофтус, проделывая свой мысленный эксперимент — и поэтому ее подопечные отказывались заходить дальше.

Поскольку пропранолол может стереть эмоциональный страх, не повреждая хроникальную память, он также может стать многообщающим препаратом при лечении тревожных расстройств. В прошлом году Мерел Киндт, исследовательница в области психологии из Университета Амстердама, использовала этот препарат, чтобы помочь пациентам с арахнофобией перебороть их страх. Несмотря на то, что пациенты не забыли о своей фобии, они могли трогать и даже брать в руки тарантулов.

Новые исследования продолжают открывать способы того, какую пользу может приносить уплотнение памяти, и механизмы, которые могут быть использованы для редактирования памяти. Отделяя воспоминания наркозависимых о кайфе от их нежных чувств к этому опыту, ученые рассматривали возможность излечить алко-зависимость у людей с помощью пропранолола, и даже тестировали это для зависимостей от героина и кокаина у крыс. Другие интересуются еще одним лекарством под названием Blebb, которое можно использовать для стирания воспоминаний, связанных с метамфетамином.

Если бы та же самая таблетка, притупляющая воспоминания, могла бы использоваться для помощи людям с зависимостью, стали ли бы респонденты Лофтус иначе оценивать ее значение? Было ли бы этичным решение судьи, предписавшего терапию такого рода наркоманам с хроническими проблемами? Когда памятью можно пожертвовать во благо индивидуума или общества? И почему менее приемлемо использовать лекарства, чтобы стереть или подавить воспоминание, чем рассчитывать, что это сделают наши мозги?

Человеческий мозг удивительно гибок. Его способность выборочно подрезать шальные ветви нашей памяти — жизненно необходимая адаптация. Если бы мы помнили каждую минуту каждого дня, большинство из нас слишком увязли бы в нашем сознании, чтобы справляться с повседневными делами. Психологи считают, что человеческий мозг эволюционировал так, чтобы забывать тривиальные вещи и выделять важные моменты, особенно отрицательные, чтобы мы, возможно, могли лучше предсказывать будущие события и знать, как с ними можно справиться.

Это может усложнить процесс излечения от травм, возможно, во имя благой цели. «Травматические переживания дают вам возможность подумать о том, кто вы есть в момент, когда жизнь по-настоящему вас испытывает. Они вынуждают вас спросить: „Что я за человек? Как мне выбраться из этого?“», — рассказывает Кейт МакЛин, психолог, специализирующаяся на повествовательной идентичности в Университете Западного Вашингтона в Беллингхеме.

«Работать с травмой — это как тренировать мышцу. Если вы выполняли упражнения на сгибание рук, то в следующий раз, когда вам придется поднимать тяжелую коробку, вам будет легче это сделать. Люди, которые не работают с травмой, или те, кто забывают о ней, необязательно менее счастливы, но будут ли они способны справиться с трудностями, которые придут потом?» Она считает, что они, может, и справятся. Однако она предупреждает, что люди также могут впоследствии испытать на себе последствия таких временных стратегий адаптации.

Мне незачем помнить, что я ела на обед в прошлую среду, или что я надела на концерт REM в 1995 году (и, скорее всего, я и не хочу). Однако, я четко помню, как оступилась на входе в метро на 57-ой улице, пролетела лестничный пролет и приземлилась, напоминая мокрую, смущенную кучу. Я теперь никогда не забуду, что металлические ступеньки становятся скользкими в дождь.

Хоть тогда я и сгорала от стыда, мне не хотелось бы потерять этот опыт. Я не хотела бы забыть даже самые стыдные моменты моей жизни: они делают меня той, кто я есть. Это мои поучительные истории, мои морщинки на лбу. Они помогают мне лучше разбираться в отношениях и предсказывать потенциальные результаты.

Если бы кто-то спросил у меня, как я отношусь к вычищению эмоциональных воспоминаний, я посоветовала бы хорошо подумать, прежде чем решаться на такое. В конце концов, однажды я все-таки решилась, и, возможно, я никогда себе этого не прощу.

Я одна из тех, к кому относится предостережение Маклин, одна из тех, кто в какой-то момент принял осознанное решение не разбираться с одной из трудностей жизни. В том месте, где в моей памяти должен быть отец, зияет огромная дыра, результат особенно эффективной попытки моего подросткового мозга не разбираться с проблемой.

У моего отца был рассеянный склероз. В детстве я особенно не думала об этом, разве что посвятила описанию заболевания свой проект на научной выставке в шестом классе. Это аутоиммунное расстройство центральной нервной системы, при котором повреждение нервной оболочки нарушает проведение сигнала. Может вызывать все что угодно, от проблем со зрением до паралича. Для моего отца это поначалу, в основном, значило приступы головокружения и периодическую слабость.

Однако одним январским днем, когда мне было 12, я вернулась из школы и увидела, что родители были дома в середине дня. Что-то явно случилось. Тем утром мой отец стал виновником дорожной аварии и, хотя и он, и человек, в которого он врезался, не пострадали, он не помнил, как он попал туда — в район в противоположной стороне от его офиса — и не мог вспомнить какого пола была водитель, в которого он врезался. Это было первым намеком на то, что его заболевание вскоре примет редкий и катастрофический оборот и заберет не только его подвижность, но и разум.

В каком-то смысле оно забрало и мой разум.

В течение шести месяцев мой отец — токсиколог и эпидемиолог с докторской степенью по биохимии — проводил свои будни, с отсутствующим видом разглядывая улицу из окна своего офиса. Из проницательного и сообразительного (хотя иногда и едкого) заядлого спорщика он превратился в кого-то скучного и отсутствующего (хотя в основном приятного). Он выказывал всю радость и капризность четырехлетнего ребенка и мог поддерживать только самые простые разговоры.

Вскоре за его разумом последовало тело. Лекарства, которые помогали ему ходить, вызывали страшные конвульсии, после которых он лежал на полу, весь дрожа. Заядлый курильщик, он зажигал сигарету, а потом забывал, что держит ее и иногда обжигал кончики пальцев, а однажды уронил ее в ванной, где она прожгла дыру в линолеуме. Спустя несколько месяцев он перешел с трости на ходунки, а затем на инвалидное кресло. В конце концов у него появились проблемы с глотанием, и ему требовался зонд для искусственного кормления и пенопластовый стаканчик для сплевывания, чтобы он не подавился собственной слюной.

Я помню все это очень четко. Я помню чертов пенопластовый стаканчик, блестящую синеву его инвалидного кресла, его тусклый взгляд. Я помню, как он едва меня узнавал, но светился чистейшей улыбкой, когда в комнату заходила моя мать. И, несмотря на то, что я была почти подростком, когда болезнь начала уничтожать моего отца, несмотря на 12 лет предыстории, полной семейных поездок и праздников, несмотря на традицию каждый вечер перед сном вместе читать «Хоббита» и другие книги, я не помню, каким был мой отец до того, как разум его покинул.

Не то чтобы я не могу вспомнить, как мы все это делали, — я помню. Я просто не могу вспомнить его. В день, когда я впервые прокатилась на велосипеде, хотя он только что снял колесики-стабилизаторы с моего фиолетового Schwinn, я понятия не имею, стоял ли он рядом с моей матерью, когда я упала, и был ли он там вообще. Как будто бы я поднесла ножницы к своим воспоминаниям, словно к фотографиям, и вырезала его оттуда.

В то время я делала это намеренно. Каждый раз, когда моя мать начинала спрашивать: «А помнишь, когда твой отец…», я ее резко перебивала. «Я не хочу об этом говорить». Затем я заставляла свой мозг перепрыгнуть через это, словно гальку, отскакивающую от поверхности воды, и сфокусироваться на чем-нибудь менее болезненном, обычно на том, кем он стал. Вместо того, чтобы зацикливаться на отце, которого я потеряла, мой подростковый мозг уменьшал горе, заменяя его на мужчину, который сидел в этом синем инвалидном кресле. Спустя десятилетия, я не могу вспомнить его каким-либо еще, назависимо от того, как бы я ни пыталась.

По словам Майкла Андерсона, нейробиолога в Кембриджском университете, я сделала то, что называется «подавлением воспроизведения», когда кто-то намеренно предпринимает умственные усилия, чтобы предотвратить вспоминание чего-то неприятного — процесс, обеспечиваемый префронтальной корой. На данный момент из того, что касается подавления воспоминаний, исследователи лучше всего понимают эмоциональную крепость миндалевидного тела. Тем не менее дыры (образно говоря), кажется, находятся именно в моем гиппокампе, там, где лежит фактическая память. Намеренное подавление работает, потому что мы вовлекаем префронтальную кору, которая помогает нам на короткое время прервать работу гиппокампа, не давая ему закодировать или укрепить воспоминания.

Психологи давно предполагали, что такой вид подавления воспоминаний приносит вред. По Фрейду, воспоминания, вытесненные глубоко в подсознание, продолжают влиять на мысли и действия человека в будущем.

Но Андерсон обнаружил, что подавление воспоминаний также подавляет их подсознательное влияние на поведение. Он использует метод, названный «думать/не думать», чтобы лучше понять подавление среди добровольцев: сначала он показывает им картинку или слово, затем говорит им думать о ней или намеренно остановить процесс извлечения. Чтобы изучить конкретно его влияние на поведение, Андерсон с коллегами просят добровольцев выучить набор пар слово-картинка, так чтобы слово натолкнуло их на мысль о парном предмете (мотоцикл или цветок в горшке). Но если само слово было написано красным, то участники должны были намеренно подавить любую мысль об ассоциируемом предмете, когда она у них появлялась. Когда исследователи впоследствии показали им картинки с предметами, добровольцам было немного сложнее их опознать.

Некоторые врачи-консультанты придерживаются мнения, что подавление памяти может быть нездоровым, но это может основываться на ложных предположениях, утверждает Андерсон. «Возможно, в конце концов, это неплохая идея подавить их. Уделяя нежеланным воспоминаниям излишнее внимание, вы можете гарантировать то, что они останутся».

В начале этого года, используя тот же метод «думать/не думать», он обнаружил, что намеренное подавление создает то, что он называет «тенью амнезии», которая распространяется за пределы нежеланных воспоминаний, как фруктовое дерево, которое слишком сильно подрезали. Участники исследования Андерсона обнаружили, что они не только не могли вспомнить предметы, которые они старались подавить, но они также хуже вспоминали предметы, которые они запомнили незадолго до или вскоре после подавляемых. Это открытие помогает объяснить, почему люди, которые попадали в ужасные автомобильные аварии или в другие тяжелые ситуации зачастую не могут вспомнить, что происходило непосредственно до аварии. Это также может помочь объяснить, почему у меня так мало воспоминаний о том, как мы с отцом делали вообще что-либо.

Эти воспоминания возможно ушли не навсегда. Недавнее исследование неврологически простых морских слизняков показало, что прерывание уплотнения может быть не стиранием воспоминаний, а просто закрыванием нашего к ним доступа. Дэвид Гланзман, нейробиолог в Калифорнийском университете в Лос-Анджелесе, обнаружил, что когда нейроны аплизии (Aplysia californica) переносят в чашку Петри, их можно тренировать как шокированных крыс Надера. И также, как с этими крысами, когда Гланзман с коллегами провоцировал вспоминание шока, а затем давал лекарство, блокирующее формирование белка, ряд синапсов исчез. Но эти синапсы оказались случайными — они необязательно были связаны с шоком. Когда исследователи вернулись обратно к нетронутым животным, чтобы посмотреть смогут ли они восстановить воспоминания о шоке, они обнаружили, что несколько шоков было достаточно, чтобы восстановить воспоминания, которые должны были быть полностью стерты. Это рассказало им о том, что воспоминания были расположены за пределами синапсов; они проследили их к ядру клетки, части нейрона, которая остается целой, когда синапсы исчезают и появляются. Глубоко внутри мозга, или, по крайней мере, в мозговых клетках аплизии, воспоминания остаются.

В то же время, зная это, зная, что кто-то однажды может сказать мне, что они нашли способ вернуть мне доступ к воспоминаниям об отце, я уже не уверена, что воспользуюсь их предложением.

Я провела годы, стараясь найти эти воспоминания. Я расспрашивала родственников и друзей. Я разглядывала поблекшие семейные фотографии, пытаясь вселить в них индивидуальность и теплоту, которая приходит только от воспоминаний. Но, возможно, все это время я искала не ту вещь. Возможно, отпускать воспоминания — это нормально. Спустя некоторое время мои куцые воспоминания определили мое личное понимание себя и постепенно стали частью повествования, которое я уже не особенно хочу менять.

Да, у моего чересчур обрезанного дерева не хватает веток, и оно несимметрично. Цветы на нем не всегда расцветают так, как должны. Но оно также дает побеги там, где я никогда этого не ожидала, и его покосившийся облик — часть того, кто я есть. Вместо того, чтобы заполнять пустующие дыры, я теперь могу смотреть на пустое место и видеть его — видеть все это — как часть меня.

Автор: Пэм Вейнтрауб.
Оригинал: Aeon.

Перевели: Никита Пинчук, Юрий Гаевский и Оля Кузнецова.
Редактировали: Артём Слободчиков и Егор Подольский.