Политика

Почему Америка движется «влево»

admin
Всего просмотров: 113

Среднее время на прочтение: 25 минут, 53 секунды


Республиканцам по силам заблокировать принятие любого решения в Конгрессе и национальных законодательных органах Штатов, а также победить в гонке за пост президента, но либеральная эра, ознаменованная правлением Барака Обамы, только начинается.

События, произошедшие за последние 18 месяцев, буквально парализовали нацию.
В июле 2014 года Эрик Гарнер, афроамериканец, который по имеющимся сведениям нелегально продавал сигареты поштучно, был задушен нью-йоркским полицейским.

В августе того же года в Фергюсоне, штат Миссури, белый офицер полиции Даррен Вилсон застрелил афроамериканского подростка Майкла Брауна. Столкновения с полицейскими, облачёнными в военную экипировку, продолжались на протяжении двух недель. Губернатор Миссури заявил, что город выглядел как зона боевых действий.
В декабре афроамериканец с уголовным прошлым отомстил за Гарнера и Брауна, убив двух сотрудников полиции Нью-Йорка. Во время поминальной церемонии сотни полицейских повернулись спиной к либеральному мэру Билу де Блазио.

В апреле 2015 года другой молодой афроамериканец, Фредди Грэй, погиб, находясь в заключении, в Балтиморе. В результате последовавших за этим беспорядков 200 предприятий были уничтожены, 113 офицеров полиции получили ранения, а 486 человек были задержаны. Во избежание насилия игра между Baltimore Orioles и Chicago White Sox была дважды перенесена, а затем прошла при пустых трибунах на фоне удаленных звуков полицейских сирен.

Далее в июле активисты «Black Lives Matter» — движения, приковавшего к себе внимание нации после смерти Брауна — сорвали выступления двух кандидатов на президентский пост от Демократической партии в Фениксе, штат Аризона. В то время пока бывший губернатор Мэрилэнда Мартин О`Мэлли суетился на сцене, протестанты скандировали: «Если я умру в застенке, отомстите за мою смерть! Любыми возможными способами!» и «Если я умру в застенке, сожгите всё дотла!». Когда О`Мэлли ответил: «Жизнь чернокожего имеет значение, жизнь белого имеет значение, жизнь каждого человека имеет значение!» — толпа ответила оглушающим свистом. Позже в этот день О`Мэлли принёс свои извинения. Дональд Трамп, вознёсшийся к тому моменту на первое место в президентской гонке кандидатов от Республиканской партии, пообещал представить интересы «тихого большинства», назвав О`Мэлли «отвратительным, маленьким, слабым, жалостным ребёнком».

Каждый, кто знаком с американской историей, может услышать в этом всём отголоски прошлого. Фраза «любыми доступными средствами» получила свою известность после речи Малкольма X в июне 1964 года в Верхнем Манхэттене. После убийства Мартина Лютера Кинга в апреле 1968 года, Балтимор был сожжён, как и многие другие города, на фоне расового насилия, проявлявшегося каждую весну и лето с 1964 по 1969 годы. В ноябре 1969 года в своей речи из Овального кабинета Ричард Никсон произнес словосочетание «молчаливое большинство». Вскоре этим сокращением стали именовать белых американцев, столкнувшихся с преступностью, и в ужасе от радикализма выступающих против Демократической партии в 60-х и 70-х годов. Для американцев, разбирающихся в исторических параллелях, возвращение фраз и образов той эпохи предполагает, что во главе стоит мощное консервативное движение.

По крайней мере, это был мой тезис, когда я решил написать эту статью. Я рос в 80-х и 90-х, когда реакция на либерализм 60-х еще наводила ужас на демократов, и наблюдал, как Рональд Рейган повернул страну «вправо», и как Билл Клинтон смирился с этой новой политической реальностью, пообещав Белой Америке, что его партия будет беспощадно бороться с преступностью. Наблюдая за тем, как демократические кандидаты сдавались перед активистами движения «Black Lives Matter», в панике бросаясь «влево», и отказывались от идеологической осторожности, которую демонстрировал Клинтон, я представлял, что страна готовится к масштабной консервативной реакции.

Но я был неправ. Чем больше я исследовал обстоятельства, тем больше понимал, что текущее положение дел представляет собой зеркальное отражение ситуации конца 60-х годов и начала 70-х годов. Сходства ясны, но их политическое значение было перевернуто вверх дном. Существует сильная ответная реакция против либерализма эпохи Обамы. Но оно больше громкое, нежели сильное. Вместо движения направо, страна в целом по-прежнему движется влево.

Буш уничтожил демократов-центристов интеллектуально, делая невозможным достоверно критиковать либерализм с правых позиций

Это не означает, что республиканцы не сохранят силу в национальных законодательных органах Штатов и в Конгрессе. Это не означает, что республиканец рано или поздно не будет претендовать на место в Бело доме. Это означает, что внутренняя политика на всём протяжении национальных дебатов будет сохранять уклон в левую сторону, в то время как внешняя политика, как это часто бывает, сохранит другую траекторию. Следующий президент-демократ будет более либеральным, чем Барак Обама. Следующий президент-республиканец будет более либеральным, чем Джордж Буш-младший
Либеральная эпоха закончилась в конце 60-х и 70-х годов, на фоне левой воинственности и расовой вражды. Сегодня на фоне левой воинственности и расовой розни либеральная эра только начинается.

Чтобы ответить на вопрос почему всё это происходит, необходимо понять, почему демократическая партия — и что более важно, страна в целом, — становятся все более либеральными.

История путешествия Демократической партии «влево» имеет две главы. Первая посвящена президентству Джорджа Буша. Непримиримый либерализм не был доминирующим кредо Демократической партии до Буша. Партия обладала сильным центристским крылом и была закреплена в Конгрессе за счёт белых южан, таких как сенатор от Теннеси Альберт Гор, который поддерживал большинство инициатив Рональда Рейгана по наращиванию обороноспособности, и сенатор от Джоржии Сэм Нанн, который загнал в тупик инициативу Билла Клинтона по предоставлению возможности служить в вооруженных силах геям. В качестве интеллектуального ориентира демократы-центристы выбрали Совет демократического лидерства, который выступал против повышения минимальной заработной платы; журнал The New Republic (его я редактировал в начале 2000-х), критиковавший инициативу равноправия, а также дело Роу против Уэйда (https://ru.wikipedia.org/wiki/Роу_против_Уэйда); и Washinghton Monthly, который предлагал программу Социального Страхования, основанную на процедуре проверки материального положения.

Демократы-центристы считали, что Рейган, при всех его недостатках, совершенно верно понял некоторые вещи. Советский Союз был злом. Налоги были слишком высокими. Чрезмерное регулирование подавляло экономический рост. Суды были слишком снисходительны к преступленикам. До тех пор, пока демократы не осознали вышеперечисленные моменты, центристы считали, что они не только не выиграют на выборах президента, но и не достойны этого. В конце 1980-х и 1990-х годов, влиятельное сообщество из политиков демократов, стратегов, журналистов и зануд считали, что критика либерализма с правых позиций была морально и политически необходима.

Джордж Буш уничтожил это сообщество. Отчасти, он добился этого за счёт более решительного укрепления Республиканцев в южных штатах — политическая база Рейгана находилась на Западе — тем самым, поспособствовав исчезновению белых Демократов на юге, которое началось в тот момент, когда партия стала исповедовать защиту гражданских прав. Но Буш также уничтожил демократов-центристов интеллектуально, лишив их возможности критиковать либерализм с позиции правых взглядов.


В конце 1980-х и 1990-х годов центристские демократы утверждали, что решения Рейгана сократить максимальную ставку подоходного налога с 70 %до 50% и ослабить государственное регулирование простимулировали экономический рост. Когда Буш сократил максимальную ставку до 35 % в 2001 году и еще больше ослабил регулирование, это привело к неравенству и росту дефицита, при едва заметном росте экономики, а потом и вовсе к краху финансовой системы. В конце 80-х и 90-х годов, центристские демократы также утверждали, что решения Рейгана по повышению расходов на оборону и по выделению помощи афганским моджахедам помогли низвергнуть советскую империю. В это же время решение Буша о вторжении в Ирак в 2003 году стало наибольшей внешнеполитической катастрофой со времен Вьетнама.

Движение Occupy могло сойти на нет, но, тем не менее, ввело тему экономического неравенства на американских политических дебатах

Если уроком эпохи Рейгана было то, что демократам следовало отдать должное президенту-республиканцу, то урок эпохи Буша заключался в том, что отдавать ему должное было равносильно катастрофе. Снижение налогов по инициативе Буша в 2001 году было принято в Сенате при поддержке голосов 12 демократов; решение о начале войны в Ираке — при 29. Так как катастрофичность последствий, вызванных этими голосами стала очевидна, восстание против них уничтожило центристское крыло Демократической партии. «Я хотел бы знать, — заявил ничем не примечательный губернатор Вермонта Говард Дин в феврале 2003 года, — почему руководство Демократической партии поддерживает одностороннее нападение на Ирак? Я хотел бы знать, почему лидеры Демократической партии поддерживают сокращение налогов?» К концу года Дин, боровшийся за выдвижение на пост президента с поддерживающим войну главой вашингтонских демократов, был явным фаворитом этой гонки.

В рамках кампании Дина прошла интеллектуальная революция внутри Демократической партии. Его мятеж помог продвинуть Daily Kos, групповой блог, направленный на повышение прочности либерального хребта. Этот блог побудил к действиям прогрессивных активистов группы MoveOn. Также эти события совпали с появлением Пола Кругмана, как самого влиятельного либерального обозревателя Америки, и становлением Джона Стюарта, как самой влиятельной либеральной личности американского телевидения. В 2003 году MSNBC наняли Кит Олбермэнн и вскоре стали ярким, либерально настроенным сообществом. В 2004 году The New Republic принес извинения за поддержку войны в Ираке. В 2005 году The Huffington Post зародился как либеральная альтернатива Drudge Report. В 2006 году Джо Либерман, наиболее откровенный ястреб Демократической партии, проиграл праймериз в Сенат и стал самостоятельным политиком. В 2011 году, Совет демократического лидерства, утративший свое влияние годами ранее, закрыл свои двери.

К тому моменту, когда Барак Обама победил Хиллари Клинтон в гонке за выдвижение в президенты от Демократической партии в 2008 году, что было отчасти связано с её поддержкой войны в Ираке, настроения внутри партии изменились в корне. Несмотря на то, что наиболее уважаемые мыслители партии однажды призывали демократов критиковать господствовавшие либеральные установки, теперь они критиковали демократов, которые защищали эти же установки недостаточно яростно. Президентство Джорджа Буша сделало демократов непростительно либеральными, и президентство Барака Обамы стало наиболее ощутимым тому подтверждением.

Но это лишь половина истории. Потому что если неудачи Джорджа Буша подтолкнули Демократическую партию влево, то неудачи Барака Обамы сделали ее лишь еще левее. Если Буш оказался причиной появления либеральной инфраструктуры, помогшей избрать Обаму, то тот ненамеренно поспособствовал возникновению двух общественных движений, Occupy и Black Lives Matter («Черные жизни имеют значение»), отстаивающих идею, что даже его либерализм недостаточно левый.

Учитывая воинственное сопротивление республиканцев, с которым Обама столкнулся в Конгрессе, неясно, мог ли он использовать финансовый кризис для резкого сокращения власти Уолл-стрит. Ясно лишь то, что он этого не сделал. Поэтому, менее чем через три года после избрания президента, вдохновившего их как никто другой, молодые активисты увидели вокруг себя страну, где люди все еще страдали, а финансовые титаны все еще были у власти. В ответ они создали движение «Occupy Wall Street».

Когда исследователи из Нью-Йоркского университета отправились в парк Зуккотти, чтобы изучить занявших его людей, то обнаружили нечто поразительное: 40% активистов Occupy принимали участие в президентской кампании 2008 года, в основном на стороне Обамы. Многие из них надеялись, что став президентом, он начнет фундаментальные перемены. Теперь крушение этих надежд заставило их бросить вызов Уолл-стрит напрямую. «Разочарование в Обаме для многих молодых участников было той силой, что привела их в парк», — отметили исследователи. В своей книге об этом движении, «Occupy Nation», социолог из Колумбийского университета Тодд Гитлин цитирует Джереми Вэрона, преподавателя Новой школы социальных исследований, пристально следившего за Occupy:

«Это декларация независимости поколения президентства Обамы от его администрации. Мы думали, что его голос был нашим голосом. Теперь мы знаем, что должны говорить за себя сами»

На короткий период Occupy привлекло к себе внимание нации. В декабре 2011 года, отмечает Гитлин, у движения было 143 ячейки в одной Калифорнии. Потом оно превратилось в пшик. Но как написал политолог Фрэнсис Фокс Пайвен, «величайшие протестные движения в истории… не расширялись по простой нарастающей кривой народного сопротивления. Скорее, они начинались в определенном месте, затухали и ослабевали, только чтобы снова появиться в другом, вероятно, в иной форме, под влиянием местных особенностей, обстоятельств, культуры».

Это и случилось с Occupy. Может, движение и выгорело, но оно ввело тему экономического неравенства в американский политический дискурс(за несколько недель после захвата парка Зуккотти количество упоминаний этой темы в СМИ увеличилось в пять раз). Тот же гнев, что породил Occupy — направленный не только на Уолл-стрит, но и на элиту Демократической партии, опекавшую олигархов — стал силой, приведшей к избранию Билла де Блазио и становлению Элизабет Уоррен политиком национального уровня. И без Occupy невозможно понять, почему ворчливый демократический социалист из Вермонта составляет серьезную конкуренцию ранним праймериз Хиллари Клинтон. В день, когда Берни Сандерс выдвинул свою кандидатуру, группа ветеранов Occupy предложили свою поддержку. По словам одного из бывших активистов движения Стэна Уильямса, «люди, участвующие в Occupy, возглавляют крупнейшую группу поддержки Берни Сандерса. Там повсюду наш след».

Вероятно, еще более важно, чем сама кампания Сандерса, то, как на нее отреагировала элита Демпартии. В конце 80-х и в 90-х они бы его съели с потрохами. Открыто признающий себя социалистом кандидат был был очень удобным соперником для Совета демократического руководства, который старался сделать партию более дружественной к бизнесу. Сегодня же в Демократической партии, руководствующим принципом которой является «никаких врагов слева», Сандерс практически не встречает идеологического сопротивления. Это верно не только для интеллектуалов и активистов, но и для многих доноров. Журналисты часто полагают, что демократы, делающие большие пожертвования, противостоят прогрессивной повестке, по крайней мере в экономике. И иногда это правда. Но как сообщает Джон Джудис в National Journal, Демократический союз, самый влиятельный донорский клуб партии, где состоят такие гиганты, как Джордж Сорос и Том Стейер, тоже сместился влево за годы президентства Обамы. В 2014 году его члены оказали восторженный прием Элизабет Уоррен, выступавшей на ежегодной зимней встрече общества. Прошлой весной борьба с экономическим неравенством была объявлена его первостепенной задачей.

Все это обусловило тактику Клинтон в отношении Сандерса. На первых дебатах Демпартии она отметила, что, в отличие от него, выступает не за полный отказ, а за «обуздание излишеств капитализма». Но единственное конкретное расхождение с Сандерсом в политических вопросах, которое она подчеркнула — контроль за оружием, где она атаковала с левых позиций.

Более того, ось Occupy-Уоррен-Сандерс повлияла на экономическую повестку самой Клинтон, которая стала намного левее, чем та, с которой она избиралась в 2008 году. Она призвала к более жесткому контролю над финансовым сектором, допустила возможность повышения социальных налогов для богатых (в 2008 она выступала против) и раскритиковала Тихоокеанское партнерство (торговое соглашение, которое она раньше радостно приветствовала). В целом, пишет Мэтью Иглесиас на Vox, Клинтон «не столько поддерживает рыночный подход, сколько левый, и это реальное изменение по сравнению с экономической политикой Демпартии последних 25 лет». «Смещение влево, — говорит Кира Лернер в ThinkProgress, — «отдаляет ее в политическом плане от мужа и от Обамы».
То же самое происходит и в отношении борьбы с преступностью и расовых вопросов. Разочаровавшись в Обаме, активисты уходят влево. И они видят, что Клинтон и остальной партийный истеблишмент движутся вместе с ними.

Если Occupy — первое из незапланированных наследий Обамы, то Black Lives Matter — второе. Это движение, возникшее, когда присяжные оправдали Джорджа Циммермана по делу об убийстве Трейвона Мартина в 2013 году, и испытавшее резкий рост в 2014 году, после смерти Майкла Брауна, имеет различные истоки. Это реакция на продолжающийся несколько десятилетий рост числа заключенных и череду смертей от рук полицейских, некоторые из которых были засняты на видео.

Но это также и выражение разочарования в Обаме. Государственное насилие в отношении афроамериканцев — явление не новое. Но тот факт, что оно продолжилось, когда афроамериканец вроде бы управлял государством, убедило молодых афроамериканских активистов, что либералы в истеблишменте, даже черные, сами по себе не вызовут структурных изменений. Только прямое действие может их заставить.

«Black Lives Matter развивалось в свете провалов администрации Обамы», — считает социолог из Корнелла Трэвис Госа, один из редакторов The Hip Hop & Obama Reader, — «Black Lives Matter — это голос поколения двухтысячных, которому продали некачественный товар». «Это новое поколение активистов, — пишет профессор Бритни Купер, исследующий африканцев и женщин в Ратгерском университете, — не будет делать вклад в проект национального государства, которое им дает вместе с черными президентами мертвых безоружных черных парней на улицах. И у них не лучшее мнение об опытных активистах вроде Эла Шарптона, которые защищают Обаму. Больше всего они верят в себя как агентов перемен, хоть это, может, и высокомерно».

Если бы Black Lives Matter существовали, когда Билл Клинтон баллотировался в президенты, он, вероятно, выступал бы против этого движения. В январе 1992 года, менее чем за три недели до праймериз в Айове, Клинтон полетел обратно в Арканзас, чтобы проконтролировать казнь Рики Рэя Ректора, афроамериканца настолько психически нездорового на момент казни, что он даже не осознавал, что люди, в которых он стрелял, были мертвы. Потом, в июне 1992, после беспорядков в Лос-Анджелесе, Клинтон вытащил рэпершу Sister Souljah из относительной неизвестности и публично ее раскритиковал за приписываемый ей ответ на вопрос об афроамериканцах, нападавших на белых: «Если черные убивают черных каждый день, почему бы недельку не поубивать белых?» Чувствуя необходимость подчеркнуть свой центризм, Клинтон счел, что это будет удобно делать на фоне воинственных афроамериканцев.

Сегодня, напротив, демократический истеблишмент отреагировал на Black Lives Matter так же, как на Occupy — аплодисментами. В июле, на конференции Netroots Nation в Фениксе, активисты Black Lives Matter неоднократно прерывали выступления Сандерса и другого кандидата, Мартина О’Мэлли. Один из активистов взобрался на сцену и объявил, что это мероприятие происходит на «земле коренных американцев», границы которой «чертились идеями белого господства и явного предначертания». Где-то 15 минут О’Мэлли стоял молча, а активисты выступали с речами со сцены.

После этого либеральные обозреватели критиковали О’Мэлли и Сандерса за то, что те не выразили большей солидарности с людьми, срывавшими их выступления. «Оба кандидата провалились», — писали в The Nation. «Честно говоря, — заявляли в MoveOn, — все демократические кандидаты должны выступать лучше».

Сами кандидаты с этим согласились. Позже тем же днем, О’Мэлли принес публичные извинения за свои слова «все жизни имеют значение», которые, по словам активистов, умаляли непропорциональное государственное насилие против афроамериканцев. Он вскоре представил амбициозный план по снижению полицейского насилия и числа заключенных, а также конституционную поправку в защиту права голоса. Сандерс тоже извинился. Он нанял афроамериканского пресс-секретаря, сочувствующего Black Lives Matter, добавил секцию о расовой справедливости на свой веб-сайт, присоединился к членам черной фракции в Конгрессе, внеся законопроект о запрете частных тюрем, и начал публично называть имена афроамериканцев, убитых полицейскими. Хиллари Клинтон, уже поклявшись «положить конец эре массового тюремного заключения», начатой ее мужем и другими демократами в 90-х, уже дважды встретилась с активистами Black Lives Matter. Билл Клинтон заявил, что сожалеет о роли, которую он сыграл в увеличении числа заключенных. А Национальный демократический комитет принял резолюцию в поддержку Black Lives Matter, от которой само движение тут же отказалось.
Во время президентских праймериз кандидаты зачастую подстраиваются под мнение большинства в своей партии. Поэтому примечателен не сдвиг Хиллари Клинтон или Демократической партии влево. Примечательно то, что американская общественность тоже охотно движется в их направлении.

Взять, к примеру, Black Lives Matter. В 1960-х афроамериканские беспорядки и движение «черной мощи» породили резкую негативную реакцию белого населения. Как замечают в книге «Цепная реакция» Томас и Мэри Эдсалл, 28 процентов не-южного белого населения США считали, что президент Линдон Джонсон «слишком быстро» расширял гражданские права. К сентябрю 1966, после беспорядков в Лос-Анджелесе, Чикаго и Кливленде и сдвига Студенческого ненасильственного координационного комитета от расовой интеграции к «черной мощи», эта цифра выросла до 52%.

В этот раз, однако, происходит противоположное. В июле 2014 Исследовательский центр Пью сообщал, что 46% американцев соглашались с утверждением «Наша страна должна продолжить перемены с целью дать черным равные права с белыми». К июлю 2015, после беспорядков в Фергюсоне и Балтиморе и роста Black Lives Matter, эта цифра увеличилась до 59%. За период с лета 2013 по лето 2015, по данным Gallup, процент американцев, признавших себя «довольными тем, как с черными обращаются в американском обществе», упал с 62% до 49%. В 2015 году общественное доверие полиции достигло минимума за 22 лет.

Значительная часть этих перемен заключается в изменении мнения белых. Только с января по апрель, по опросу YouGov, доля белых, считающих смерти Майкла Брауна, Фредди Грея и им подобных «отдельными инцидентами», упала на 20%. Даже в Республиканской партии идет брожение. С 2014 по 2015 доля республиканцев, заявляющих, что Америка должна осуществить перемены для уравнения черных в правах, выросла на 15 процентов — рост больший, чем среди демократов и беспартийных.
Это не значит, что Фергюсон, Балтимор и Black Lives Matter вообще не вызвали негативной реакции. Дональд Трамп заявил, что «то, как с ними [Black Lives Matter] нянчатся демократы — позор». Тед Круз обвинил движение в призывах к убийству полицейских, это же мнение продвигается на канале Fox News.


И все же, пока одни республиканцы нападают на Black Lives Matter, другие сотрудничают с демократами в разработке реформы полиции и тюрем. В прошлом году Джон Бёнер, бывший тогда спикером Конгресса, объявил: «У нас в тюрьмах полно людей, которых по-хорошему, на мой взгляд, там быть не должно». В октябре группа консервативных республиканских сенаторов — Чак Грассли, Джон Комин, Майк Ли и Линдси Грэхэм — совместно с демократами внесла законопроект с целью сократить обязательные минимальные сроки за ненасильственные преступления, связанные с наркотиками, отказаться от жестких «законов трех ошибок», положить конец одиночному заключению несовершеннолетних и позволить подросткам погашать свои судимости.

Даже среди республиканцев, баллотирующихся в президенты, повестка перестает быть такой карательной, какой она раньше была у обеих партий. Майк Хакаби, Рэнд Пол, Крис Кристи, Джон Касич и Тед Круз подвергли критике чрезмерную длительность тюремного заключения по ненасильственным наркопреступлениям.

Самым интересным был подход Марко Рубио, поскольку из республиканских кандидатов он тоньше всего чувствует электорат. В августе ведущий Fox News спросил его о Black Lives Matter. Вместо того, чтобы осудить движение, Рубио рассказал о своем черном друге, которого за последние полтора года полиция останавливала восемь или девять раз, хотя он ни разу не нарушал закон. «Это проблема, с которой наша нация должна бороться», — заявил Рубио. Потом он говорил о молодых афроамериканцах, которых арестовывают за ненасильственные преступления, а государственные адвокаты из-за избытка работы просто толкают их на сделки в обмен на признание вины. Он сказал, что государство «должно искать способы не дать людям попасть в тюрьму, чтобы они не получили сразу клеймо на всю жизнь».

Консервативные республиканцы в девяностых так не считали. Они так не говорили даже в первые годы Обамы. То, что Рубио сейчас так утверждает — еще одно свидетельство в пользу того, что сейчас, в отличие от шестидесятых, дискуссия о расе и правосудии смещается не вправо, а еще дальше влево.

Что же изменилось? Одно из отличий в том, что в 60-х и 70-х произошла вспышка преступности, что поспособствовало политике страха и мести. За последние два десятилетия, напротив, преступность снизилась. И несмотря на некоторые преувеличения в заголовках, нет никаких явных свидетельств того, что она начала вновь стремительно расти. Как заметил Макс Эренфройнд в сентябрьской статье для Washington Post, изучив данные за 2015 год,

«хотя число убийств выросло во многих крупных городах, рост средний, не больше, чем несколько лет назад. Тем временем, в других местах преступность снизилась. В целом, большинство городов все еще намного безопаснее, чем двадцать лет назад»

И сдвиг Демпартии влево встречают с радостью вместо отторжения не только в сфере преступности. Взять права ЛГБТ: десять лет назад открыто поддерживать гей-браки было для демократа самоубийством. Теперь эта дискуссия по большей части завершена, и либералы продвигают законы против дискриминации транссексуалов — группы, о которой многие американцы даже не знали до появления в заголовках Кейтлин Дженнер. На первый взгляд, перемен слишком много, они происходят слишком быстро. В конце концов, равенство в браках дает геям и лесбиянкам доступ к фундаментально консервативному институту. Движение за права транссексуалов ставит куда более радикальный вопрос: должны ли люди иметь право определять свою половую принадлежность независимо от биологии?

И тем не менее ответ страны — преимущественно «да». Когда в институте Уильямса на юридическом факультете Калифорнийского университета Лос-Анджелеса изучили данные опросов, оказалось, что от двух третей до трех четвертей американцев поддерживают устранение дискриминации трансгендеров. Обнаружился также резкий рост доли американцев, считающих их дискриминацию «значительной проблемой». По мнению Эндрю Флореса, проводившему исследование, отношение человека к геям и лесбиянкам во многом предопределяет отношение к трансгендерам. Большинство американцев, иными словами, решив, что дискриминация геев и лесбиянок — это плохо, просто распространили это мнение и на транссексуалов через «механизм обобществления отношения», как это назвал Флорес.

Поэтому в президентской кампании 2016 года республиканцы не продемонстрировали особого интереса в борьбе против предоставления прав трансгендерам. В июле Пентагон объявил, что трансгендеры смогут открыто служить в армии. Один из республиканских кандидатов, Майк Хакаби, раскритиковал это решение. Другой, Джеб Буш, будто бы поддержал. Остальные большей частью не затрагивали этот вопрос.

По экономическим вопросам тоже не было особой негативной реакции. Президент Обама вмешивался в экономику активнее, чем любой другой президент почти за полвека. В первый год работы он протолкнул крупнейший пакет экономического стимулирования в истории Америки — крупнее с учетом инфляции, чем знаменитая Администрация развития трудоустройства Франклина Рузвельта. За второй год он провел через конгресс проект о всеобщей медицинской страховке, о чем либералы мечтали с того времени, как Теодор Рузвельт баллотировался от Прогрессивной Партии. В том же году он подписал закон об ограничениях в отношении Уолл-стрит и также потратил примерно 20 миллиардов долларов на спасение автопромышленности, повысив требования к эффективности топлива для легковых и грузовых автомобилей и сделав строже ограничения по выбросам для угольных электростанций, дал Агентству по защите окружающей среды право регулировать выработку углекислого газа, расширил полномочия Администрации по продовольствию и лекарствам по регуляции продаж табака, удвоил количество требуемых фруктов и овощей в школьных обедах, обозначил 2 миллиона акров земли как дикую природу и защитил реки общей протяженностью на 2 тысячи км.

Это вмешательство вызвало яростный отклик со стороны правых республиканцев, но не со стороны американцев в целом. В опросах они обычно говорят, что в целом за небольшие полномочия государства, но поддерживают многие конкретные правительственные программы. Когда Билл Клинтон стал президентом в 1993 году, американцы говорили, что предпочитают «слабое государство с меньшим числом программ сильному с большим» с перевесом в 37%. Когда в 2009 году пост занял Обама, перевес был всего 8%. И несмотря на множество случаев вмешательства президента в экономику, когда Пью в последний раз задавали этот вопрос в сентябре 2014 год, он оставался таким же.

Та же история со здравоохранением — никакой негативной общественной реакции. Когда Обама подписал Акт о доступном здравоохранении в марте 2010, данные большинства опросов демонстрировали, что на 8-10% больше американцев выступают против. Сегодня их доля почти такая же. С налогами тоже мало что изменилось, хотя Обама позволил истечь сроку некоторых мер по снижению налогов, принятых при Джордже Буше. Процент американцев, считающих, что они плата по налогам больше нужного, примерно тот же, что весной 2010 (у Пью нет данных по 2009 году) и ниже, чем в годы Клинтона.

Верно, что американцы стали более консервативны по некоторым вопросам за последние несколько лет. Упала поддержка контроля за оружием, хотя президент и другие демократы поддерживали его более активно. Республиканцы также получили преимущество в вопросе борьбы с международным терроризмом, ставшем еще более актуальным с подъемом Исламского Государства. Тем не менее, в эпоху увеличивающегося государственного вмешательства, растущей агрессии афроамериканцев и падения давних предубеждений о сексуальной ориентации и половой принадлежности, большинство американцев не кричат «остановитесь!», как в шестидесятые. Самая главная причина: это не те же самые американцы.

Молодёжь относится к тем, кто наиболее удовлетворён политическими сдвигами в либеральную сторону, осуществленными в период президентства Обамы, и именно они требуют больше подобных перемен. В 2014 году исследовательский центр Pew определил, что американцы в возрасте младше 30 лет в два раза чаще, чем американцы старше 65 сообщали, что полиция плохо справляется с политикой равного отношения к расовым и этническим меньшинствам, и более чем в два раза чаще говорили, что суд присяжных был неправ, когда признал Даррена Уилсона невиновым в смерти Майкла Брауна. Согласно данным организации YouGov, более чем один из трёх американцев старше 65 лет и старше считает трансгендерность этически неприемлемой.

Среди американцев младше 30, соотношение в этом вопросе меньше чем один к пяти. Среди миллениалов — американцев в возрасте от 18 до 34 лет — оказалось на 21 процент людей меньше, чем среди их сограждан старше 65, которые утверждали, что иммигранты обременяют Соединённые Штаты, и на 25 процентов больше миллениалов считало, наоборот, что иммигранты делают страну сильнее. Также на 17 процентов больше миллениалов положительно отзывались о мусульманах. В основном, благодаря миллениалам процент американцев, желающих, чтобы правительство продвигало «традиционные ценности», сейчас ниже, чем когда-либо в истории с тех пор как институт Гэллапа начал задавать этот вопрос в 1993 году, и процент тех, кто называется себя «либералами», когда дело касается социальных вопросов, сейчас равен проценту тех, кто называет себя «в социальном плане, консерваторами» с тех пор, как Гэллап начали задавать вопрос в 1999 году.

Миллениалы также поддерживают большую степень вмешательства государства в дела граждан. Молодёжь может быть не высокого мнения об институтах власти, действующих от их имени, но, тем не менее, они хотят, чтобы эти институты делали больше. Как сообщает опрос, проведённый совместно Wall Street Journal и ABC в июле этого года, среди американцев старше 35 на 4 % больше людей, считающих, что правительство делает слишком много нежели слишком мало. В 2011 году исследователи в Pew обнаружили, что среди американцев от 65 и старше отмена реформы здравоохранения на 29 % обогнала её продолжение, тогда как миллениалы склонялись к её расширению, превосходя противоположное мнение на 17 %. Среди них также оказалось на 25 % больше людей, склонных к социализму, чем среди пожилых американцев, при чем они даже предпочитали его капитализму — 49 к 46. Как сообщалось в отчёте, предоставленном Pew: «на данный момент миллениалы как минимум имеют «встроенную» поддержку более активного государства».

Это также относится и к миллениалам-республиканцам. Пресса часто изображает американскую политику как битву, где противоборствуют либеральные Демократы и консервативные Республиканцы. У молодёжи, однако, другое представление. Молодые демократы могут быть более либеральными, чем их старшие товарищи, но то же самое относится и к молодым республиканцам. Согласно исследованию центра Pew, заметное большинство молодых Республиканцев верит, что иммигранты делают Америку сильнее, половина считает, что доходы корпораций слишком высоки, и почти половина утверждает, что более строгие природоохранные законы стоят своих затрат — эти ответы резко отличаются от ответов старших членов Республиканской партии. Молодые Республиканцы также с большей вероятностью поддержат легализацию марихуаны нежели зрелые Демократы, и примерно с такой же вероятностью проголосуют за однополые браки. При вопросе о том, как они определяют себя идеологически, более чем две трети миллениалов-республиканцев относят себя к «либералам» или определяют свои взгляды как «смешанные», и менее трети считает себя «консерваторами». Среди их старших однопартийцев, это соотношение практически противоположно.

Ознакомившись с этими данными, консерваторы могут попытаться убедить себя, что миллениалы «сдвинутся вправо» с возрастом. Но результаты исследования, проведённого журналом American Sociological Review в 2007 году, «противоречат общему убеждению, согласно которому по мере взросления взгляды человека становятся ближе к консервативным». Зрелые американцы, будучи сейчас консервативнее миллениалов, были ещё более консервативными в своей юности. В 1984 и 1988 годах значительное количество молодых избирателей поддержало Рональда Рейгана и Джорджа Буша-старшего. Миллениалы нелиберальны в силу своей молодости, но в то же время либеральны, потому что их взгляды формировали такие политические события как война в Ираке и Великая Рецессия, и потому, что они составляют наиболее секуляризованное, наиболее расово разнообразное, наименее националистически настроенное поколение в американской истории. И ничего из этого не изменится.

Некоторые могут сомневаться в особом значении вышесказанного. Америка всё-таки не управляется опросами общественного мнения. Перераспределение избирательных округов в Конгрессе, лишение преступников гражданских прав и изменение законов, касающихся финансирования политических кампаний, позволяют политикам изолироваться от взглядов обычных людей, и обычно расширяют возможности «правых». Но, несмотря на эти структурные недостатки, Обама привёл в действие более последовательную и демократическую программу, чем оба его предшественника-демократа. Остается надежда, что, несмотря на то, кто станет президентом в 2016 году, он или она будут более прогрессивными, чем предыдущий президент из его или её партии.

По данным Predictwise, прогнозирующей системы от Microsoft, вероятность, что Демократы займут Белый Дом в 2016 году, составляет 60 процентов. И это не потому, что Хиллари Клинтон, которая вероятнее всего будет представлять партию на выборах, считается исключительно сильным кандидатом. Причина в том, что Республиканцы отправят на выборы исключительно слабого кандидата. Как сообщают в том же Predictwise, на начало ноября этого года Марко Рубио, которого большинство называет наиболее вероятным кандидатом от Республиканцев, имеет шанс в 45 % быть выдвинутым от своей партии. Но, также согласно Predictwise, есть 37 % вероятность, что его обойдут Дональд Трамп, Бен Карсон или Тед Круз. И если кто-то из них будет представлять партию Республиканцев, победа Клинтон будет обеспечена.

В случае победы, во внутренней политике Клинтон займет более левую позицию, чем Обама. (Во внешней политике, где нет значимых левых движений, вроде Occupy или Black Lives Matter, политическая динамика сильно отличается.) Обещания, данные Клинтон во время кампании, уже сигнализируют о ее сдвиге «влево». И люди, близкие к ее команде, сообщают, что среди ее приоритетов находятся отпуск по беременности и родам, образование без необходимости залезать в долги и начальная школа, доступная всем.

Эта политическая программа естественно проистекает из продолжитльной заинтересованности Клинтон в благополучии детей и семей. Но это также продукт Демократической партии, наклонённой влево сильнее , чем в 1993 или 1999 годах. Если Клинтон изберут, то она должна будет работать с Сенатом, где состоят два общенационально известных демократа — Элизабет Уоррен и Берни Сандерс, оба очень популярные среди либеральных активистов.

Обама уже ощущал на себе гнев либералов. В 2013 году Лоуренс Саммерс отказался от рассмотрения своей кандидатуры на пост директора Федеральной Резервной Службы после того, как либералы из Сената США выступили с протестом против его назначения. В 2015 году Обама был вынужден убрать Антонио Уэйса из списка кандидатов на должность помощника министра финансов после критики его связей с Уолл Стрит со стороны Уоррен. Клинтон придётся столкнуться с подобной реальностью с первого же рабочего дня в Овальном Кабинете. Она будет также понимать, что ей не справиться с либералами на словах, как это делал Обама: они с меньшей охотой будут прощать ей ее политические огрехи. Как президент Линдон Джонсон после Кеннеди, она будет вынуждена восполнить делом то, что не способна совершить словом.


В какой степени Клинтон будет управлять страной «левее» в сравнении с Обамой, в той же степени и любой республиканец, способный победить в нынешней президентской гонке, будет управлять «левее» по отношению к Джорджу Бушу-младшему. Сама по себе победа предусматривает создание иной коалиции. Когда Буш был избран в 2000 году, лишь малая часть миллениалов имели право голоса. В 2016 году, напротив, они составят примерно треть избирателей. В 2000 году афроамериканцы, латиноамериканцы США и американцы азиатского происхождения составляли 20 % избирателей, в 2016 — 30 %. Уит Эйрс, политический консультант из предвыборного штаба Рубио, подсчитал, что даже если кандидат-республиканец наберёт 60 % голосов от белого населения (больше, чем любой другой кандидат от Республиканцев за последние сорок лет, не считая Рейгана в 1984 году), ему или ей потребуется почти 30 % голосов от нацменьшинств. За Митта Ромни в своё время отдали свой голос 17 %.

Необходимость заполучить голоса миллениалов и представителей меньшинств, которые склоняются «влево» не только по этническим, но и по экономическим причинам, будет диктовать любому вразумительному кандидату от Республиканцев политику предвыборной кампании, а также политику управления страной уже в качестве президента. Это может подтолкнуть Марко Рубио, если он станет президентом, провести реформу иммиграционного законодательства, хоть и жёсткую, но направленную к легализации иммигрантов и, в конечном итоге, предоставлению им гражданства — это то, что он сам поддерживает, тем самым приводя в ярость партийное ядро (то же самое относится к спикеру Палаты Представителей Полу Райану).

Со времени президентства Буша американская демографическая ситуация изменилась, как изменился и климат консервативной мысли. Сейчас существует влиятельное сообщество «реформоконов» — «консерваторов-реформаторов», в какой-то мере сравнимых с движением Новых демократических мыслителей 80-х — которые верят, что Республиканцы слишком сконцентрировались на сокращении налогов для богатых и недостаточно обращают внимание на экономические проблемы среднего и рабочего классов.

Ближайший к реформоконам кандидат — это Рубио, процитировавший некоторых из них в своей недавно опубликованной книге. Он утверждает, что частичная приватизация системы социального страхования, входившая в предвыборную программу Буша в 2000 и в 2004 годах, — это идея, «время которой ушло». В отличие от Буша и двух других кандидатов-республиканцев, Рубио не предлагает значительных сокращений по самой высокой ставке подоходного налога. Напротив, основная часть его экономического плана — это расширенный налоговый зачёт на ребенка, который будет доступен даже тем американцам, которые слишком бедны для уплаты подоходного налога.

Хотя либералы и хвалили его план за «опровержение консерваторской налоговой философии последней половины века», как было сказано в газете New Republic, Рубио всё же включил в него сокращения налогов на вложенный собственный капитал, дивиденды, процентную ставку и унаследованную недвижимость, что чрезвычайно на руку богачам. Но, несмотря на это, если Рубио будет избран, вероятно, он не станет проталкивать такое же огромное и регрессивное налоговое сокращение, какое осуществил Буш в 2001 и 2003 годах. Отчасти потому, что более молодой и этнически разнообразный электорат окажется менее терпимым к подобным законам. Отчасти и потому, что в администрации при Рубио будет фракция реформоконов, более заинтересованных в сокращении налоговых ставок для среднего класса нежели для богачей. И отчасти потому, что налоговые сокращения Буша будет сложно воспроизвести вновь.

Ключевой фигурой при принятии закона о налоговых сокращениях при Буше выступил директор ФРС Алан Гринспен, предупреждавший в 2001 году, что если Вашингтон не снизит налоговые ставки, избытки могут стать слишком большими, а это приведёт к опасной «аккумуляции частных активов федеральным правительством». Доводы Гринспена предоставили администрации Буша необходимую интеллектуальную защиту. Но сейчас эта идея выглядит смехотворной. И тяжело представить, как нынешний глава ФРС, Джанет Йеллен, в 2017 году одобряет огромные сокращения для самой высокой ставки подоходного налога.

План Буша по сокращению налогов был принят также благодаря влиятельному меньшинству Демократов, поддержавших его. Но тип Демократов-центристов, связанных с Торговой палатой США, которые помогли Бушу принять план в 2001 — Макс Баукус, Джон Бро, Мэри Лэндрю, Зэлл Миллер, Макс Клилэнд, Тим Джонсон, Бланш Ламберт Линкольн, — вряд ли существует сейчас. Из-за сдвига Демократов влево, произошедшего за последние пятнадцать лет, президенту Рубио придётся столкнуться с ещё более воинственной оппозицией, чем та, что противостояла Бушу в 2001 году. Наличие агрессивной оппозиции вместе с изменившимся электоратом и реформоконами не означает, впрочем, что Рубио не станет урезать налоги. Он, вероятно, станет. Но давление на то, чтобы эти сокращения не были нарочито выгодны богатым, будет сильнее, чем при Буше.

Став президентом, Рубио может отказаться от нормативных положений, введенных Агентством по охране окружающей среды при Обаме. Сделать это его вынудят крупные спонсоры, хотя, тем самым, они поставят под вопрос его популярность среди молодых избирателей. Однако маловероятно, что он отменит реформу здравоохранения. План, который предложил Рубио, лишит миллионы американцев страховки. И, тем самым, совершит те же грехи, что Рубио и другие Республиканцы приписывают реформе здравоохранения Обамы. Республиканцы, как замечает главный редактор Vox, Эзра Кляйн, «провели последние четыре года, критикуя реформу Обамы из-за компромиссов и непопулярных решений, но как только они начнут продвигать серьёзную альтернативу этому, им внезапно придётся иметь дело с Демократами, которые будут заниматься тем же самым по отношению к ним». Так что вряд ли Рубио будет ввязываться в это дело во время своего первого срока.

Будет ли Рубио более консервативным президентом, чем Обама? Безусловно. Эра преобладания либерализма не подразумевает исчезновение разногласий между Демократами и Республиканцами. Она подразумевает, что на идеологическом футбольном поле, отметка «пятидесятого ярда» будет сдвинута влево. Это означает, что следующий республиканский президент не сможет вернуть нацию к политике, существовавшей до Обамы.

Так случилось, когда Дуайт Эйзенхауэр принял эстафету от Франклина Рузвельта и Гэри Трумана. Эйзенхауэр отрегулировал расширение сферы влияния правительства, начатое в 30-х, но он не вернул американскую политику в 20-е, когда Республиканская партия выступала против любой формы государства всеобщего благосостоянии. Он, по существу, ратифицировал Новый Курс Рузвельта. То же самое случилось, когда Билл Клинтон пришёл в Овальный кабинет вслед за Рональдом Рейганом и Джорджем Бушем-старшим. Подписывая карательные законы, направленные на искоренение преступности, снимая ограничения с банков, создавая организацию НАФТА, сокращая государственные расходы для балансирования бюджета, реформируя социальные выплаты и провозглашая оконченной «эру вездесущего государства», Клинтон признал, что даже президент-демократ не способен возродить бескомпромиссный либерализм 60-х и 70-х. Так он ратифицировал Рейганизм.

Барак Обама стремился к президентскому креслу, надеясь стать Рейганом от Демократической партии: тем, кто поменяет идеологическую траекторию Америки. И он поменял её. Политическая повестка дня при нем была так кардинально сдвинута влево, как при Рейгане — вправо, и, как при Рейгане, американцы при Обаме чаще закрывали глаза на неурядицы, нежели восставали против них. Последнюю победу Рейган одержал, когда Демократы были вынуждены подстроиться под новый политический мир, который он построил, и есть причины полагать, что следующий президент-республиканец будет также делать уступки перед изменяемой политической реальностью.

Эта политическая эра тоже закончится. Незатухающий рост преступности может спровоцировать раскол между афроамериканскими активистами и молодыми белыми, или даже американцами латиноамериканского происхождения. Замедленный экономический подъем и растущий дефицит бюджета может обернуть общественность против правительства так, как этого не делала политика Обамы, что вынудит демократов вновь уделить внимание обогащению, нежели распределению богатств. Как эта эра господствующего влияния демократии окончится — остаётся только гадать. Впрочем, некоторое время она еще продлится.

Автор: Питер Бейнарт.
Оригинал: The Atlantic.

Перевели: Кирилл Козловский и Александр Поздеев.
Редактировали: Поликарп Никифоров и Анна Небольсина.