Общество

Возвышение гуманитарных наук

admin
Всего просмотров: 688

Среднее время на прочтение: 15 минут, 35 секунд

Ученые беспокоятся по поводу «кризиса гуманитарных наук». Но все больше и больше людей, больше, чем когда-либо (в особенности, женщин), изучают их.

Гуманитарные науки в кризисе, это общепринятый факт. По большому счету, «кризис» привлек так много внимания, что некоторые люди вообще перестали задумываться над тем, имеет ли он место. Спустя лишь несколько поколений высшее образование подверглось огромным изменениям. Эти изменения привлекли в университеты бóльшую долю 18-летних, чем обычно. В большинстве стран, кроме, разве что, США, это приносит заметное увеличение — такие громадные перемены в контингенте учащихся в плане класса, пола, расы и других моментов. В каждом поколении критики предсказывали (а политики — рассчитывали), что гуманитарные науки будут страдать от притока более утилитарных и профориентированных, технически подкованных людей. Но этого не случилось.

В англоязычных странах за последние полвека доля студентов-гуманитариев в университетах критически изменилась. Как и ожидалось, в США, Великобритании и Австралии были колебания и важные перемены в демографии обучения: что наиболее важно, больше женщин стало поступать в колледжи. Картина такова: в 1971 году студенты-гуманитарии превосходили по числу студентов в области коммерции — теперь все наоборот. Но в 1971 году бизнес-специальностей было примерно на 50% больше, чем научных. Теперь их больше на 250%.

Как естественные, так и гуманитарные науки уступали бизнесу начиная с 1971 года (естественные — гораздо дольше). Тем не менее, с 80-х разрыв между гуманитарными и бизнес-науками сократился, в то время, как разрыв между бизнес-науками и естественными продолжает расти. И, что наиболее важно, быстрый рост популярности высшего образования за последние несколько поколений свидетельствует о том, что (в абсолютных значениях) гуманитарные науки изучают наибольшее количество человек, чем когда-либо.

Вопрос в том, почему гуманитарии не могут или не хотят признавать стабильность своего успеха.

Во-первых, главный признак активности почти любой отрасли высшего образования в наши дни — признание ее продолжающегося и порой взрывного роста в течение последнего полувека. США первыми совершили переход к массовому высшему образованию, который сделал Великобританию и Австралию двумя продуктивными объектами сравнения, представляющими разнообразные функциональные возможности англоговорящего мира.

Разумеется, есть и некоторые различия. США — страна с системой поздней специализации, где студенты не выбирают дисциплины до третьего года обучения. Великобритания использует систему ранней специализации (учащиеся выбирают специальность еще в школе). Австралия расположилась где-то посередине. Образовательная система США разнообразная, большая и обильно разросшаяся, в ней нет центрального органа по контролю за количеством студентов, экзаменами и платой за обучение. Системы Австралии и Великобритании более компактны, однородны и, на бумаге, их правительства имеют централизованный контроль за высшим образованием.

США, первыми совершив переход к массовому высшему образованию, в 60-х годах достигли такого уровня участия, к которому другие страны приблизились лишь в 90-х. США достигли равного количества зачисления в вузы мужчин и женщин в 1965 году, тогда как Австралия — в 1987, а Великобритания — в 1990. В более широком смысле, Британия, в отличие от США и Австралии, имеет репутацию государства с более разнообразной культурой, которая является более приемлемой по отношению к гуманитарным наукам.

На деле, всем трем странам были присущи общие закономерности при наборе учащихся в бакалавриат. Как естественные, так и гуманитарные науки относительно сократились, однако не катастрофически. Не существовало такого периода времени, во время которого кто-то мог заявить: «Кризис гуманитарных наук наступил!» Напротив, число выпускников-гуманитариев продолжает все расти и расти. В отличие от естественных наук, относительная доля гуманитариев чувствует себя весьма неплохо. Почему? Что определило смену выбора предмета?

Многие люди думают, что 50-е — золотой век высшего образования — десятилетие колы по пять центов, вывесок «Burma Shave» и трудолюбивых белых людей (прямо как в комиксах Doonesbury), а также колоссального уважения европейской культуры высшего образования: все эти студентки с «конским хвостом», приносящие на занятия свои книги (Плутарх, Шекспир, Ницше), которые за них таскают тощие отличники с факультета философии. В этом так называемом «золотом» веке во всех странах-участницах Организации экономического сотрудничества и развития (ОЭСР) в 1955 году насчитывалось 20 процентов гуманитариев от числа всех студентов — едва ли хороший результат.

В системе, которая сложилась в большинстве европейских стран, медицина, право, инженерия и технология — все они весьма недурно устроились, потому что они предоставляли высоко оплачиваемую профессиональную работу. Гуманитарные же науки, напротив, привлекает меньшинство как стандартное для джентльмена образование, а практически всех (особенно женщин) направляет в отрасль школьного преподавания. В более ориентированной на массовость системе США гуманитарные науки уже в 1950-х годах соревновались с более профессиональными специальностями, например, с бизнесом. Лишь 11% американских студентов в США в 50-х были специалистами в области гуманитарных наук.

В 50-х годах Австралия, впоследствии страна с весьма элитным высшим образованием, выглядела более «традиционно». Политики, кажется, относились к гуманитарным наукам с большим уважением. Расходы на обучение были ниже, чем на «художественных», как их называли в Австралии и Великобритании, специальностях (хотя к ним относились вообще любые специальности, которые не были естественными). Спрос на художественные специальности стабильно рос в течение того времени — с 19 до 31 процента за десятилетие. Если и был «золотой век» для гуманитариев, то он был в 50-х в Австралии.

Ближе к концу 50-х весьма скромные достижения, показанные гуманитарными науками, стали причиной, по которой политики направили силы на развитие естественных наук. В США важным фактором являлась холодная война, в особенности после запуска искусственного спутника в 1957. В Великобритании страх упадка добавил жару. Австралия стремилась попасть на верхние строчки хит-парада развитых стран. Все три страны поставили на кон многое ради развития, которое пронеслось по миру в конце 50-х — начале 60-х годов. Это был тот самый момент экстраординарного оптимизма и веры в мощь науки и технологий. Таким образом и был объявлен первый большой «кризис гуманитарных наук» в образовании.

В своей знаменитой книге «Crisis in the Humanities» 1964 года британский историк Джон Гэрольд Пламб утверждает, что искусство должно «изменить свой образ, адаптировать себя к нуждам общества, в котором доминируют технологии и наука, или отступить». В том же году в мрачном отчете о будущем гуманитарных наук в австралийских университетах сообщалось, что гуманитарии-специалисты готовы были «защищать свои ценности от мира, неблагоприятного для них». Правительства США, Великобритании и Австралии желали увеличить инвестиции в высшее образование научных и технологических специальностей с долгосрочным вложением в экономический рост.

Но Пламб ошибся. Даже несмотря на то, что правительство продвигало науку и технологии вперед, студенты австралийских и британских университетов от науки отдалились. К 1968 году это действие было замечено ОЭСР. Пока политика и политики толкают науку вперед, почему на самом деле происходит обратное? Оказалось, что гораздо проще привлечь новых учеников в область гуманитарных наук, а также к новым предметам в области социальных наук, чем в область естественных наук и технологии.

Право, медицина и инженерия — традиционные профессии — стояли особняком. В противоположность бизнесу, естественным и гуманитарным наукам, эти профессии и не должны были расти пропорционально увеличению числа студентов. Они сохраняли старые требования к поступлению. Они были менее приветливы к женщинам и некоторым другим менее привилегированным группам. Социальные науки, напротив, предлагали возможности и множество рабочих мест во вспомогательных профессиях, в которых приветствовались как мужчины, так и женщины. Гуманитарные науки обещали удовлетворить совсем новое стремление к самовыражению, что в 60-х обрело форму политического движения за равноправие.

В США гуманитарные науки пользовались невиданным успехом, достигая пика популярности в 17 процентов в 1968 году. Большая часть этого золотого века в США может быть отнесена к эпохе нового открытия высшего образования для женщин. Традиционные профессии — и, соответственно, профессионально-ориентированные дисциплины, такие как бизнес, — не были приветливы к женщинам. Но гуманитарные науки приветствовали, как утверждает историк Бен Шмидт из Северо-восточного университета в Бостоне.

В Британии уход от естественных наук пришелся полезным больше социальным наукам, нежели гуманитарным. Количество студентов, обучающихся в области социальных наук, превысило количество студентов-гуманитариев в 1972 году, а в области естественных — в 1976. Такая распространенность социальных наук в Европе выражалась в отставании женщин в участии в политической жизни и в количестве рабочих мест в области государственных профессий: в начале 70-х туда принимались более половины всех британских выпускников, против лишь трети в США. Выбор профессии в Австралии был более стабилен, так как были определенные квоты на количество мест, ограниченный круг образовательных учреждений и меньшие возможности для выбора. Тем не менее, даже здесь уход от науки был очевиден.

В разгар развития политики в значительной мере полагались на теорию человеческого капитала, новую отрасль экономики, чтобы оправдать свои собственные (и студенческие) инвестиции в высшее образование, довольно умело названные инвестицией в экономический рост. Уход от естественных наук заставил их расширить эту интерпретацию, признать, что инвестиции были названы не только напрямую экономической инвестицией, но и охарактеризованной как «социальная отдача» (рост личного и общественного благополучия, которое не так просто измерить в денежном эквиваленте), а самое главное — как «потребительский товар» — то есть «одно из удовольствий жизни» — или, как несколько экономистов невинно преподнесли, «люди… хотят поступить в университет, потому что они получают удовольствие от процесса обучения, вне зависимости от финансовой отдачи».

К началу 70-х годов значение этих внеэкономических отдач высшего образования приняли в ОЭСР, подчеркивая бесполезность «планирования потребностей в рабочей силе». Как выразились в ОЭСР, у студентов есть собственными идеи, что именно учить. Эта потребность была естественным выражением современных представлений о демократизации, широком участии и формирующейся структуре ценностей нового поколения студентов, включающей в себя такие цели, как «самореализация», «уровень жизни» и «саморазвитие».

Но этот момент просветления долго не продлился. В начале 70-х уже наблюдался кризис высшего образования. После стремительного роста в конце 60-х спрос на высшее образование, казалось, ослаб не только в США и Британии, но и в Канаде (однако, не в Австралии). Согласно теории человеческого капитала, инвестирование высшего образование было в упадке, а доходы выпускников (на которые ориентировались учащиеся) начали падать, как минимум, в США и Британии, в особенности среди ученых. (Не в последнюю очередь виновато в этом сокращение спонсируемых правительством космической и военной исследовательских программ).

В семидесятых политики стали настороженно относиться к инвестициям, которые не приносят прямого повышения ВВП страны. Самореализация и личностный рост — это, конечно, хорошо, но государство не обязано за это платить. Мировой кризис 1974 года сильно пошатнул экономику. Студенты не стремились получить высшее образование, а политики — инвестировать в него. То, что молодежь отдалялась от науки, отразилось на его сторонниках, которым теперь нужно было обосновать необходимость финансовых вложений в эту сферу.

В 1980 году политики решили привлечь больше студентов в науку, еще раз увидев в ней катализатор экономического роста. В Австралии в 1985 году государственное финансирование высшего образование как доля ВНП упала на треть по сравнению с 1975 годом. Так как финансирование сократилось, ужесточился контроль над оставшейся частью финансируемой области. Реформы, проведенные австралийским министром образования Джоном Докинзом ставят в приоритет «эти области исследований с большим значением для национальных целей развития и реструктуризации промышленности». В Великобритании правительство консерваторов возродило аргументы теории человеческого капитала с целью продвинуть науки и инженерию. Министр образования Кит Джозеф утверждал, что нынешнее количество выпускников учреждений высшего образования экономически бесполезно, даже «вредно для духа предпринимательства». В США, где у правительства было гораздо меньше рычагов контроля высшего образования, появление неолиберального правительства после 1980 года, по мнению многих, совпало по времени с новым инструментализмом среди студентов, который ставил профессиональные специальности выше вдохновляющих.

Гуманитарные науки, в частности, по мнению многих совершали самоубийство, сражаясь в «культурных войнах», зачастую на иностранном языке (французская теория, постструктурализм, политика идентичности), и это лишь увеличило разрыв между ними и обществом.

В восьмидесятых все говорили, что «гуманитарные науки в опасности». В семидесятых и восьмидесятых годах количество поступающих действительно снизилось, но Шмидт доказал, что такой резкий спад был обусловлен эффектом гендера. В США женщины добились паритета в высшем образовании, но построить карьеру было пока довольно сложно, поэтому профессиональное обучение пользовалось меньшей популярностью. В то же время, оставаясь более преданными гуманитарным наукам, чем мужчины, они начали активно осваивать и другие специальности: бизнес, журналистика, коммуникации, социальные профессии. К началу восьмидесятых количество мужчин-гуманитариев оставалось примерно на том же уровне, что и в пятидесятых; в то же время женщины проявляли к этим специальностям меньший интерес, предпочитая им не столько естественнонаучные дисциплины, сколько курсы профессиональной подготовки. Можно сказать, наука пострадала скорее от смещения всеобщего интереса в сторону профессиональных курсов, и от того, что все больше женщин получали образование.

Примерно такая же ситуация была в Австралии и Великобритании, но по другим причинам. В шестидесятых не произошло резкого повышения спроса на гуманитарные науки, потому что высшее образование в то время не было таким доступным для женщин. Вместо этого, в семидесятых и восьмидесятых годах в этих странах наблюдался умеренный спад как в научных, так и в гуманитарных дисциплинах. Во всех случаях преимущество получали профессиональные курсы. Такой сдвиг демонстрировал очевидное: политики слишком упрощенно представляли себе отношения между образованием, человеческим капиталом и экономическим ростом. Их попытки повысить популярность науки среди молодежи оказались по факту «планированием потребностей в рабочей силе», направленным на развитие определенных секторов промышленности. И в том, и в другом случае у студентов были свои представления о желаемой специальности, и они не соответствовали стремлениям государства. У них были разные стимулы.

Важнейший аспект неолиберальных реформ заключается в том, что беспрецедентное распространение высшего образования сделало его более демократичным. В восьмидесятых и девяностых годах в Австралии и Великобритании произошел сдвиг от элитарного к массовому образованию, в США это случилось десятью годами раньше. Новый поток студентов, у которых были свои интересы, не подчинялись государственной политике поощрения науки. В Австралии и Великобритании готовились к этому с шестидесятых, когда создавались технические колледжи с местным управлением (в Великобритании после 1965 их называли политехническими колледжами), больше связанные с рабочими профессиями, чем с высшим образованием. Вдохновившись Генеральным планом Калифорнии по высшему образованию (план был разработан экономистом Кларком Керром, Президентом Калифорнийского университета; он хотел «проложить дорогу» от общественных колледжей до университета в Беркли и других вузов мирового уровня), в этих странах стремились к тому, чтобы технологические колледжи были частью большей и более гибкой системы высшего образования. То, что они были полностью интегрированы в университетскую систему в восьмидесятых, стало большим шагом вперед (в Австралии это произошло в 1988, в Великобритании — в 1992 году).

Несмотря на свою открытую приверженность демократии, гуманитарии, кажется, испытывают чувство вины за то, что массовое высшее образование, каким бы демократичным оно ни было, приносило им больше вреда, чем пользы. Одной из причин этого служит перевес недостатков системы, порожденной неолиберальными реформами (выбор предметов из соображения практичности, большие группы, что уничтожает атмосферу близости, которой дорожат гуманитарии) над ее преимуществами. Но в глубине души у них есть слабое подозрение, что общество просто не любит или не нуждается в гуманитарных науках, особенно в США.

Несмотря на то, что в США образование стало массовым на десять лет раньше, спрос на него также увеличивался после периода стагнации в семидесятых, в условиях существенного демографического сдвига. Гуманитарии не были настроены оптимистично относительно своих перспектив в такой ситуации. Считалось, что сдвиг в сторону профессионализма, быстро набирающего популярность, явно противоречит возвышенной миссии гуманитарных наук. Многонациональное население, казалось, будет враждебно или безразлично относиться к высокой европейской культуре, с которой гуманитарные дисциплины все еще тесно связаны. Больше всего, хоть и в душе, гуманитарии были взволнованы тем, что демократичность в образовании пошатнет ихавторитет. Эти опасения не исчезли, несмотря на возрастающую уверенность в том, что система массового высшего образования не представляет большей угрозы для гуманитарных наук, чем система элитарного образования.

Появление массового высшего образования изменило принцип формирования учебной программы в пользу профессиональной подготовки. Но «профессионализм» — это только малая часть того, что происходило в ту пору. Новые учебные курсы для колледжей не были «технологическими» в контексте науки или техники. Даже слово «политехнический» не подразумевало технологию (что было распространенным заблуждением), — оно означает «множество наук».

В Австралии и Великобритании абсолютное большинство абитуриентов неуниверситетских высших учебных заведений (до объединения двух систем) выбирали специальности, не связанные с наукой, технологиями, инженерным делом или математикой (НИТМ). Они изучали гуманитарные, педагогические, или «общественные» науки — бизнес, коммуникации, социологию и множество других предметов, которых не было в программе традиционных университетов. Только часть дисциплин в таких колледжах (те, что относятся к медицине — сестринское дело, фармацевтика, диетология) была тесно связана с наукой. Поэтому примечательно, что уход от научных специальностей был характерен для колледжей, открытых для изменений в учебном плане, так же (если не больше), как и для университетов, не привыкших к таким изменениям. В Великобритании в 1988 году, прямо перед тем, как политех стал частью университетской системы, 39% студентов университетов проходили курсы НИТМ, в политехнических колледжах — 28% студентов.

Абсолютное большинство студентов политехнических колледжей Великобритании (несравнимо с долей тех, кто поступает на специальности НИТМ) изучают «общественные науки» — бизнес, бухгалтерский учет и социальную работу. Сюда также относятся коммуникации; некоторые студенты, не желая привязываться к профессии, выбирают новые «продвинутые» специальности, например, изучение половой идентичности, медиа-коммуникации или культурологию. Массовое высшее образование просто дало людям больше возможностей в определении мотивации к обучению. Разумеется, это повлияло на субъективный выбор — востребованность на рынке труда был важна, но к ней добавились факторы стабильности, статуса, ценностей, «тяги к знаниям и личностному росту», и, следуя определению ОЭСР, чувство принадлежности к профессии (то есть, «призвание» не всегда подходит под эту категорию в узком смысле слова). Что самое главное, когда высшее образование стало скорее нормой, чем исключением, молодые люди почувствовали, что статус образованного человека, независимо от специальности, — необходимое условие для того, кто хочет занять достойное положение на рынке труда.

Иными словами, демократизация высшего образования расширила набор специальностей. Это также неизбежно привело к уменьшению доли тех, кто получает ученую степень по традиционным дисциплинам — гуманитарным и естественнонаучным. В любом случае, гуманитарные науки оказались более стойкими и сохранили старые традиции: их положение остается фактически неизменным с пятидесятых. Статистика Humanities Indicators теперь учитывает «фундаментальные дисциплины»и многие другие гуманитарные науки, включая культурологию и некоторые виды искусств. По их данным, доля гуманитариев среди студентов, получивших степень, сохраняется на уровне 10-12% с пятидесятых, исключая период между шестидесятыми и семидесятыми, когда женщины стали активно осваивать образование.

По моим расчетам, процент гуманитариев среди выпускников Великобритании незначительно уменьшился с 24% в 1967 году до 21% сегодня (учитывались только искусство и традиционные науки и исключались студенты педагогических или связанных с коммуникациями специальностей). Хотя статистические ресурсы Австралии не позволяют делать таких долгосрочных сравнений (по крайней мере, таких данных нет в публичном доступе), доля выпускников-гуманитариев остается, вероятно, где-то между показателями США и Великобритании — около 15%.

Учитывая масштабы распространения образования, гуманитарные науки демонстрируют впечатляющие успехи. Стоит пояснить, что относительно стабильная часть всех полученных ученых степеней выражается в постоянно увеличивающемся абсолютном количестве студентов-гуманитариев. Проще говоря, сейчас намного больше людей получают гуманитарное образование, чем когда-либо раньше.

Поэтому сложно воспринимать всерьез разговоры о кризисе в Великобритании, если даже в самом узком понимании гуманитарных наук абсолютное количество студентов увеличилось пятикратно с 1967 и почти десятикратно, если расширить это определение, учитывая новые специальности. В США, в период, когда образование распространялось намного медленней, число таких студентов все равно удваивалось.

Не так давно австралийские ученые в области гуманитарных и общественных наук опубликовали отчет, в котором признавалась такая тенденция. «В то время, как в США и Великобритании постоянно говорят о „кризисе“ гуманитарных наук, — отмечают авторы работы, — в Австралии они занимают устойчивое положение, сохраняя постоянный спрос среди абитуриентов и весьма положительные отзывы от выпускников, несмотря на сокращение финансирования».

Фактически, эти науки демонстрируют высокий уровень устойчивости во всех трех странах.
Несколько лет назад мы были вовлечены в подобные разговоры, поводом для которых стал мировой финансовый кризис. Сейчас все повторяется с пугающей точностью. Политики делают поспешное заключение (ничем не обоснованное), что новый «сдвиг в сторону науки» — гарантия возобновления роста. «Они так говорят, потому что их поощряют лоббисты из промышленного сектора», — так заявил Эндрю Хэкер в свежем номере New York Review of Books. «Кризис науки» тоже обсуждают, но не так активно — наука привлекает больше внимания политиков (если не студентов и общества в целом). Отождествление науки и развития давно стало разновидностью здравого смысла, понимания ценностей; правительства пытаются использовать все рычаги влияния, чтобы ускорить экономический рост, и образование (особенно теперь, когда оно стало массовым) считается одним из самых доступных средств.
Возможно, из-за беспокойства о слабом влиянии в высших политических кругах, или потому, что они тайно верят в свою важность для общества, гуманитарии слишком остро реагируют на подобные высказывания и тоже говорят о «кризисе». В 2013 году, экономический спад привел к распространению «неутешительных прогнозов» в кругах элиты университетов США, обещающих продолжительное падение популярности гуманитарных наук после семидесятых (что побудило Шмидта развеять эти иллюзии, объяснив статистический «перелом» шестидесятых).

Если разобраться, по сути не было никакого продолжительного, или даже краткосрочного спада в период экономического кризиса. К примеру, ученые Гарварда в 2013 опубликовали научную работу, в которой рассматривалось ошибочное преуменьшение (вдвое) доли гуманитарных наук с 1966 года. Статистика показывала незначительный спад в самом университете, где доля естественнонаучных дисциплин была выше, чем в среднем по стране. Авторы отказывались называть это «специфическим явлением Гарвардского университета», но для сравнения привели данные своих «аналогов» — Йеля и Принстона, которые фиксировали только самые существенные спады. Это могло быть бурей в стакане — или же реальным явлением, с которым столкнулись элитные университеты. В любом случае, когда изменения в 1–2% порождают толки о кризисе, это можно считать преувеличением, и оно не решит, а, скорее, усугубит возникшую проблему. В условиях распространения образования, чаще всего, в одинаковой пропорции уменьшается доля и гуманитарных, и естественнонаучных дисциплин (причем гуманитарных — в меньшей степени), при этом их абсолютные показатели растут.

Как говорят финансовые консультанты, прошлые результаты не гарантируют успешное будущее. Безусловно, может быть, мы наблюдаем начало тенденции упадка гуманитарных наук и расцвета естественнонаучных дисциплин. По мнению экономистов, на мировом рынке труда есть одна большая тенденция — технологический сдвиг, ориентированный на профессиональные навыки. Это объясняет, почему сумма доплаты за высшее образование (которую получают люди с ученой степенью) осталась относительно высокой даже после перехода к массовому образованию, когда примерно у половины населения есть ученая степень. В развитых странах все больше работодателей предъявляют повышенные требования к работникам. В связи с этим, возможна поляризация, когда увеличивается разница в оплате высококвалифицированного и не требующего особых навыков труда. Некоторые экономисты полагают, что разница в размере премий растет в зависимости от специальности. Для гуманитариев это, как правило, небольшие деньги; некоторые связанные с искусством специальности и вовсе не предполагают надбавку, иногда люди работают даже в убыток себе (это касается скорее мужчин, женщины с ученой степенью в гуманитарных науках — а таких много — получают высокие надбавки).

Вооружившись этими данными, политики и ученые могут снова попробовать склонить студентов к научным дисциплинам. Австралийское правительство долгое время так и поступало: с помощью системы разнообразных поощрений и выплат оно могло контролировать спрос и предложение. В Великобритании действовали осторожнее: когда в 2011 году ввели дифференцированные субсидии, то отстранились от всяких возможных обвинений в манипулировании спросом студентов, направляя дотации исключительно на выравнивание затрат (лаборатория обходится дороже лекционного зала).
Престижные университеты США располагают большей свободой действий. Похоже, авторы научной работы Гарварда признают, что в прошлом десятилетии некоторые престижные вузы пытались стать более «высокотехнологичными» — возможно, чтобы повысить научный потенциал будущих выпускников или показать студентам из высших слоев общества, что остаются надежным гарантом больших доходов в будущем. Это могло бы объяснить нетипичную тенденцию, описанную в гарвардской работе — доля науки растет, доля гуманитарных дисциплин уменьшается. Возможно, это выходит за рамки престижных вузов — некоторые источники свидетельствуют о резком повышении значимости естественных наук после кризиса 2008 года.

Но главная точка роста, если рассматривать все дисциплины, — это медицинские специальности в непрестижных университетах — даже не инженерное дело, не информатика, и тем более не естественные науки.

Экономическая политика, продвигающая специальности НИТМ, может оказаться неэффективной— само по себе образование не может породить спрос на профессию, а избыток специалистов приведет к увеличению количества занятых в неполный рабочий день (и не удовлетворяющих запросы работодателей) выпускников НИТМ. Вряд ли такие меры подходят для социальной политики: высшее образование — это нечто большее, чем профессиональная подготовка. Не может быть такого (еще в семидесятых политики осознали это), чтобы у студента не было собственных представлений о том, что ему изучать. Как предположил канадский экономист Росс Финни, студент в своем выборе подчиняется скорее «сложной системе, включающей внешние воздействия, опыт, отношения и обстоятельства, которые зарождаются в семье, вероятно, на ранних стадиях жизни, — а не полагается на простые расчеты будущих (финансовых) затрат и приобретений, которые ожидают его до или после окончания учебы».

Тогда как женщины-гуманитарии получают большую надбавку за высшее образование, чем мужчины, и составляют большинство среди выпускников гуманитарных специальностей, их материальный и нематериальный интерес, похоже, будет поддерживать развитие гуманитарных наук еще какое-то время. Но как знать. Мораль сказки «Мальчик, который кричал „волк!“» заключается в том, что волк в конце концов съел мальчика.

Автор: Питер Мэндлер.
Оригинал: Aeon.

Перевели: Наташа Живова и Денис Пронин.
Редактировали: Анна Небольсина, Дмитрий Грушин и Роман Вшивцев.