Общество

Самоубийства в Кремниевой долине: почему одаренные дети сводят счеты с жизнью

admin
Всего просмотров: 591

Среднее время на прочтение: 32 минуты, 47 секунд

В воздухе раздается пронзительный визг, и жизнь замирает. Поначалу он напоминает звучащий издалека рой сердитых насекомых, но постепенно становится похож на топот пробегающего мимо стада. Детям на велосипедах, которые пересекают линию Caltrain (система пригородных поездов в Калифорнии — прим. Newoчём), не терпится попасть домой после школы, но они знают правила. Притормози. Подожди, пока поезд пройдет. Он проносится мимо пяти машин и двухэтажного автобуса со скоростью 80 км/ч. Слишком быстро, чтобы рассмотреть лица пассажиров из Кремниевой долины; перед глазами лишь длинное серебряное нечто с черными «зубами». Когда поезд, замедляясь, подъезжает к станции, он будто приглашает вас на борт. Когда же он проносится мимо переезда, то, словно машина скорой помощи, яростно требует, чтобы вы убрались с его пути.

Дети ждут, пока поток воздуха от несущегося мимо поезда в последний раз коснется их кожи. Звуковой сигнал и красная лампочка, предупреждающие об опасности, на всякий случай работают на пару секунд дольше необходимого. Затем поднимается шлагбаум, показывая, что пересекать пути безопасно. И в этот момент все вновь оживает: несется стремительный поток велосипедов, скейтбордов, шлемов, рюкзаков, баскетбольных шортов, слышатся шумные разговоры. «Фу, сколько лет этой жвачке?», «Контрольная на следующей неделе, недоумок». На дороге минивэн перестраивается влево, чтобы ехать немного быстрее — ничего зловещего, просто мать торопится забрать ребенка из школы. Воздух снова кристально чист, что характерно для весны в Пало-Альто. Слышно, как неподалеку долбит дерево дятел. Пчелка отправляется на поиски жасмина, не имея намерения кого-либо ужалить.

Сигнал, предупреждающий о приближении поезда, можно услышать в любой части города, почти повсюду: на площадке старшей школы Пало-Альто; у прилавка продуктового магазина Piazza, где дети из старшей школы Ганна болтаются после уроков; в детских спальнях после полуночи.

Некоторые ученики приехали пораньше, чтобы сфотографироваться в костюмах героев мультика про Скуби-Ду — это часть ежегодной традиции волейбольной команды. Одна из них, Алисса Си-Тхо, ждала начала первого урока снаружи актового зала. Постепенно к ней присоединялись одноклассники. Через окошко они могли подсматривать за учителями, находящимися внутри. Около 1900 детей сидели в ожидании в других классах старшей школы Генри М. Ганна. Спустя несколько минут учителя вышли, каждый из них держал в руках лист бумаги, все молчали. Алисса заняла место внутри. Шло 4 ноября, после возвращения домой прошло несколько дней, и оставалось около месяца до того, как необходимость подавать документы в колледжи должна была начать сводить всех с ума. Учитель зачитал предложение, в котором были слова «покончил с собой прошлой ночью», а затем имя: Кэмерон Ли. Первое, о чем подумала Алисса: «Разве у нас в школе есть еще один Кэмерон Ли?», потому что тот, которого знала она, был популярным, спортивным, и, казалось бы, учеба его не напрягала; он был одним из тех задавак, которые выворачивали рюкзаки других детей наизнанку.

Алекс Гил в тот день пришел в школу чуть позже и увидел в коридоре плачущих людей. Директор Дениз Херрман остановила его и рассказала о случившемся, потому что она знала, что мальчик был одним из лучших друзей Кэмерона. Алекс упал на колени. Он думал о сообщении, которое друг прислал ему накануне. Кэмерон отправился на университетские соревнования по баскетболу, хотя все еще не прошел необходимый медосмотр, и потому он спросил Алекса, будет ли у него возможность завтра попасть к врачу. Должно быть, он отправил сообщение всего за несколько часов до своей смерти.

На занятии по творческому письму в тот же день Тарн Уилсон спросила, как много людей дружили с Кэмероном, и треть учеников подняли руки. Затем она спросила, сколько из них училось с ним в одном классе, и руки подняли все. Обычно дети были «беззаботными и радостными», рассказала она позже, но в тот день они были «угрюмыми и не издавали ни звука».

В то утро управляющий школьного округа (самостоятельный орган местного самоуправления, контролирующий систему общественных школ в округе —прим. Newочём) Гленн «Макс» Макги позвонил Ким Диорио, директору другой старшей школы Пало-Альто, чтобы предупредить ее: «Эта ситуация действительно серьезно ударит по всем нам». Макги только пришел в округ в этом году, но он знал предысторию, когда соглашался на эту должность. Количество самоубийств в этих двух старших школах за десять лет было в четыре-пять раз выше среднего по стране. Начиная с весны 2009 года в течение девяти месяцев три ученика школы Ганна, один новичок и один недавний выпускник покончили жизнь самоубийством, бросившись под поезд, следующий по Caltrain. Другой недавний выпускник повесился. Хотя за последние годы стало несколько спокойнее, положение дел все равно остается крайне неутешительным. Социальные педагоги в школах «перегружены и не в состоянии справиться» с увеличившемся количеством детей в зоне высокого риска, утверждает Рони Гилленсон, который осуществляет надзор над программой психического здоровья школы Ганна с 2006 года. Двенадцать процентов старшеклассников в Пало-Альто, опрошенных в 2013-2014 учебном году, сообщили, что всерьез подумывали о самоубийстве в течение последних 12 месяцев.

На третьем месяце пребывания Макги в новой должности, примерно за три недели до кончины Кэмерона, девушка из местной частной школы спрыгнула на пути. Затем, спустя день, Куинн Генс, закончивший школу Ганна годом ранее, покончил с собой, бросившись на те же пути. День благодарения еще не наступил, а уже двое учеников, связанных с школой Ганна, отправились на тот свет.

Кластеры самоубийств — несколько самоубийств, совершенных в одно время и схожим образом — появляются там, где новости распространяются очень быстро, а распространяются новости быстро там, где есть социальные связи. Макги и другие управляющие обеспокоены тем, что уязвимые ученики узнают слишком много деталей смерти Кэмерона и слишком сильно идентифицируют себя с ним. Он играл в баскетбол много лет, поэтому знал людей из обеих государственных школ в городе; его сестра училась в средней школе; казалось, что у него есть друзья везде, и скорбь об утрате набирает обороты. Диорио была главой руководства старшей школы Пало-Альто («Paly», как ее называют) в 2009 и 2010 годах, во время последнего кластера самоубийств, но, как она мне сказала, эта ситуация кардинально отличается от предыдущей наличием смартфонов и развитых СМИ. Сутки напролет дети в Paly могут следить за новостями в Facebook, Instagram, и Twitter. К концу второго урока многие уже выяснили, что и в этот раз способом самоубийства стал поезд Caltrain. В тот день, как и в любой другой, вы могли слышать звук приближающегося поезда каждые 20 минут из всех классов школы. Как потом рассказал мне один ученик, в тот день этот звук напоминал звук из «Голодных игр», который следовал за смертью каждого ребенка.

*Кластер самоубийств — последствие описываемого в статье «эффекта Вертера», то есть подражающих самоубийств, вызванных широко освещенным в СМИ или описанным в литературе самоубийством, приобретшим в результате ореол романтичности; эффект назван в честь романа И. В. Гете «Страдания юного Вертера», вызвавшего волну самоубийств в Европе конца XVIII века.

Интервью с Ханной Розин


Национальный корреспондент Atlantic Ханна Розин объясняет исследование, которое стоит за историей с декабрьской обложки

К счастью или нет, школьный округ заполонили эксперты по предотвращению самоубийств: специалисты из Стэнфорда и любители, которые в последние годы стали особенно глубоко осведомленными. После кластера в 2009–2010 школьный округ составил подробную инструкцию, как вести себя, если в школе кто-то покончил с собой, а также провел тренинги, на которых персонал обучали способам предупреждения возникновения новых кластеров. По статистике развитие еще одного кластера маловероятно. «Эхо-кластеры», то есть развитие повторных кластеров в том же месте в течении десяти лет после первого, — явление крайне редкое. Учителям школы Ганна позволили взять отгул на день, если они чувствуют, что слишком травмированы случившимся. Консультанты, которые помогают людям пережить утрату, бродили по территории школы, готовые помочь ученикам, которые стояли и плакали. Персонал обратил особое внимание на учеников, которые считались особенно уязвимыми.

На тренингах специалистам рассказали, что чтобы предотвратить «синдром Вертера», главное — не романтизировать смерть, поэтому они старались подобрать нужный тон. Они должны были избегать превращения Кэмерона в героя или мученика, не оскорбляя его память и убитую горем семью. Они должны были позволить детям свободно горевать об утрате, но предотвратить создание мемориалов вида «венок-и-плюшевый-мишка» в кампусе. В 2009 году, дабы почтить память Жана-Поля Бланшара, первого покончившего с собой на путях в рамках того кластера самоубийств, ученики раскидали по всей школе лепестки роз. Тарн Уилсон вспоминает об этом, как о «красивом и ненавязчивом», но «болезненном» жесте, и именно такую картину депрессивный подросток мог бы представить себе фоном своей будущей трагедии.

В ночь после смерти Кэмерона некоторые одноклассники пробрались на территорию кампуса и написали мелками фразы вроде «Мы любим тебя, Кэмерон» и «R.I.P. Кэмерон», но администрация поговорила с учениками, и спустя день надписи были стерты. В итоге некоторые ученики решили перенести панихиду за пределы кампуса в местную начальную школу. Одной из тех, кто это организовывал, стала Изабель Бланшар, президент младших классов в том году и одна из младших сестер Жана-Поля Бланшара. «Мне 15 лет, и я только что организовала панихиду»,— сказала она своей маме Кэтлин, вернувшись домой.

В этой констатации факта был неявно задан основной вопрос: почему? Как так случилось, что все они жили в месте, которое вызывает зависть у приезжих, из которого выходят все самые крутые идеи и гаджеты, где царит безграничный оптимизм и где, как язвительно сказала Кэтлин, «люди работают над изобретениями, которые замедляют старение и, возможно, могут когда-нибудь победить смерть» — и в то же время в месте, где ученики младших классов старшей школы настолько тесно знакомы с похоронами других подростков?

За пять лет, прошедших с последнего кластера, многие родители в Пало-Альто позволили себе укрыться за расплывчатыми оправданиями: дети, которые покончили с собой, должно быть, были изгоями или жертвами явных психических расстройств; или, по крайней мере, они очень страдали. Смерть Кэмерона выбивается из этого ряда, потому что «он был таким же, как остальные дети», сказал один из родителей, чей ребенок был другом усопшего. «Преобладающей стала мысль: Чем мой ребенок отличается от этого мальчика? Ничем. Безопасного места нет. Мой ребенок может стать следующим».

В обед на импровизированной встрече в доме Ли отец Кэмерона зачитал вслух предсмертную записку сына. В ней Кэмерон объяснял, что его смерть никак не связана со школой, друзьями или семьей. В записке не было ясного объяснения, почему он сделал это, и собравшиеся в отчаянии подумали об одном. Единственная аномалия, которую можно было заметить, так это то, что Кэмерон, казалось, никогда не спал. Алекс Гил рассказал мне, что если в три часа ночи в субботу вам нужно было, чтобы кто-то пошел с вами в «Happy Donuts», то вы могли смело обратиться к Кэмерону. И в течение недели он обычно сидел в Twitter или Snapchat допоздна. Когда Алекс однажды спросил, почему Кэмерон всегда онлайн в столь поздний час, тот сказал, что делал домашнее задание. Это стандартная ситуация в городе: ворчать-хвастаться об учебе ночью. Но Алекс, будучи его другом еще с детского сада, не верил ему. «У Кэма с тайм-менеджментом все было в порядке. Он отлично учился, на одни пятерки. Он на самом деле почти не напрягался, ему все давалось легко», — рассказал Алекс.


Пригородный поезд в Пало-Альто стал распространенным инструментом для самоубийств у подростков — а также постоянным напоминанием о погибших
Фото: Брайан Л. Франк

По прошествии примерно трех месяцев после самоубийства Кэмерона и порядка четырех — после самоубийства Куинна Генса, Гарри Ли, никак не связанный с Кэмероном выпускник школы Ганна, покончил с собой, спрыгнув с крыши здания. Первый кластер самоубийств мог быть аномалией. В США случается порядка пяти кластеров за год. Но в Пало-Альто начался уже второй. Надо быть слепым, чтобы не увидеть закономерность, а родители в Пало-Альто не были ни слепы, ни глупы. У 74% учеников школы Ганна хотя бы один родитель имеет ученую степень. Они переехали с семьями в этот школьный округ не просто так. В прошлом году школа Ганна вошла в топ-5 лучших школ STEM (от английского science, technology, engineering and math, рейтинг школ по силе изучения науки, технологии, инженерии и математики — прим. Newочём) по версии U.S. News & World Report. Каждый год порядка двадцати выпускников поступают в Стэнфорд, который находится всего в двух милях от этого места, и четверти выпускников предлагают места в Калифорнийском университете, который, как известно, становится все более конкурентоспособным в наши дни.

С тех пор как я поступила в Стэнфорд в начале девяностых, окружающие его государственные школы были полностью преобразованы в результате технологического бума. Школа Ганна и, в меньшей степени, старшая школа Пало-Альто известны по всему миру. Стив Джобс жил по соседству. Китайские патриархи покупают дома в общине и отправляют туда свои семьи, чтобы их дети могли ходить там в школу. Родители жертвуют отпусками и тщательно планируют бюджет, чтобы позволить себе дом в этом округе. (Друзья по колледжу, у которых я останавливалась, пока писала эту историю, — оба работающие полный день врачи — были вынуждены покинуть свой дом из-за повышения арендной платы в середине учебного года и переехать в соседний Сан-Матео.)

Школа Ганна воплощает в себе все, чего могли бы желать состоятельные родители

Сегодня школа Ганна похожа на множество других элитных школ в обеспеченных районах — Нью-Йорке, Вашингтоне (округ Колумбия), Далласе, Гринвиче (Коннектикут), Сиэтле, Лос-Анджелесе — только еще престижней. Она объединяет в себе все, что только могут ожидать от школы представители меритократической элиты (меритократия — убеждение, согласно которому главными в обществе должны быть самые способные его представители —прим. Newочём). Возможности тут безграничны, а конкуренция довольно жесткая; в таких школах родители вежливо беседуют о том, как бы им увеличить свои доходы. Детей усиленно готовят к определенной «специальности», будь то математика, естественные науки или английский язык — это во многом повлияет на их будущее призвание. Школа всегда отправляет несколько учеников на олимпиады по математике и биологии, и некоторые из них, как правило, входят в число лучших. Плюс ко всему, как и в любой элитной школе, здесь есть множество внеклассных программ — на таких занятиях можно развлекаться до тех пор, пока это не мешает учебе. Команда робототехников постоянно занимает призовые места на одном из самых престижных конкурсов страны. Школьный мюзикл 2013 года был признан лучшим молодежным представлением в окрестностях Сан-Франциско по версии BroadwayWorld.com. Не так давно здесь состоялась конференция TEDx, которую можно считать самой масштабной из когда-либо проводившихся в американских школах. Нечего и говорить о многочисленных приложениях и изобретениях студентов, удостоившихся различных наград.

Но по содержанию электронной переписки родителей учеников после смерти Кэмерона было понятно, что все задавались вопросом: как стремление к успеху сказывается на психике детей? Эта тема уже довольно популярна в стране, она освещается в книгах по воспитанию, ей посвящают колонки в журналах и газетах. Джули Лискотт-Хеймз, мать двоих детей, а в прошлом — декан младших курсов в Стэнфордском университете, сводит содержание большинства сентиментальных писем к следующему: что же мы творим с нашими детьми? Администрация Palo Alto Online, местного сайта новостей, старалась поддерживать минимальный порядок в комментариях, но трудно было сдержать переполнявшее людей горе и муки совести. Кто-то написал: «Я считаю, всем нам, взрослым, нужно задуматься о своем поведении и приоритетах. Это ведь мы давим на детей, заставляем их добиваться большего… Школьным психологам не под силу изменить отношение родителей». Кто-то другой настаивал: «Нужно найти такой подход, чтобы дети учились, но не мучились».

На следующую ночь после смерти Кэмерона десятиклассница Марта Кэбот разместила видео на YouTube, набравшее 80 тыс. просмотров и множество комментариев от родителей со всей страны. На видео кудрявая девушка в футболке и с небрежно собранными в хвост волосами сидит в своей спальне и подтверждает худшие опасения родителей. Марта говорит: «Студенты переживают ужасный стресс. В нашей школе все чувствуют себя обязанными поддерживать высокую успеваемость». Видео Марты, по ее словам, было адресовано преимущественно родителям, потому что, как оказалось, только самоубийство способно привлечь внимание взрослых.

«Все у нас будет в порядке, даже если мы получим 4 с минусом за контрольную по химии. И нет, я не вступлю в дискуссионный клуб ради ваших амбиций»

Правда ли, что родители внушают детям это стремление к успеху? Что их любовь и гордость можно заработать только отличными оценками, наградами и прохождением спецкурсов? Нет, по крайней мере, они не должны так поступать. Их собственные дети дают сигнал, что в этом обществе не бывает такого времени или места, когда им позволено быть уязвимыми, сломанными или даже просто быть: «Мы любим вас, мамы и папы, — говорит Марта, — но пожалуйста, успокойтесь».

В конце 90-х, будучи доцентом факультета психиатрии в Йельском университете, Суния Лютар проводила исследование в одной из школ Коннектикута. Она хотела выяснить, с чем связано плохое поведение учеников в большей степени — с бедностью или с возрастом. С ней работал студент-старшекурсник, у которого были связи в элитной школе в окрестностях города, и Лютар получила разрешение провести опрос среди учеников. Результаты оказались неожиданными. В городской школе около 86% учеников получали обеды бесплатно или со скидкой. В пригородной элитной школе — только 1%. Кроме того, в элитных школах доля тех, кто курит, пьет или употребляет наркотики, больше, а проблемы с депрессией — серьезнее. После этого исследования Лютар посвятила многие годы выяснению того, почему ученики, которых она причислила к «культуре достатка», настолько уязвимы. Я позвонила ей в марте, чтобы узнать, насколько этот «уровень беспокойства» в элитных школах отличается от типичного для всех подростков показателя, и отличается ли он вообще. Так получилось, что она собиралась улетать в Пало-Альто, так что встречу на факультете психиатрии Стэнфордского университета, посвященную подросткам и суициду, нужно было организовать как можно быстрее. Ранее в этом же месяце еще один ребенок, Байрон Жу, пятнадцатилетний ученик старшей школы Пало-Альто, совершил самоубийство. Он бросился под поезд рано утром. Полиция все еще работала на месте происшествия в то время, когда дети обычно идут в школу, поэтому директор попросил разместить специальное ограждение, чтобы они не увидели тело.

Больше всего Левинн беспокоит то, что подростки перестали протестовать. У них нет жажды действий

Лютар выступила с презентацией о подростках из зажиточных семей как о новой, еще не признанной группе риска. По ее словам, непросто было убедить людей в том, что богатые дети подвержены таким же внутренним проблемам, как и бедные. Но благодаря проделанной работе у нее накопился внушительный набор данных по американским школам. Лютар работала со школьными округами, где учатся дети из семей со средним доходом, превышающим $200 тыс. В выборку вошли также частные школы, где стоимость обучения составляет примерно $30 тыс. в год. Лютар показала график с U-образной кривой, демонстрирующий количество расстройств среди детей из разных социальных классов. На двух критических точках (самые богатые и самые бедные семьи) показатель оказался необычайно высоким. Казалось бы, дети из обеспеченных семей должны радоваться жизни. У них же есть машины, хорошая одежда, достойное образование, здравоохранение и, в теории, блестящие перспективы. Однако многим из них что-то мешает счастливо прожить свои юные годы.

Исследование Лютар и ее коллег показало, что богатые ученики средних и старших классов в большей степени склонны к злоупотреблению алкоголем и наркотиками, чем дети из бедных семей, и этот показатель намного выше, чем средний по стране. Количество случаев клинической депрессии или делинквентного (антиобщественное поведение, воплощенное в проступках, наносящих вред как отдельным гражданам, так и обществу в целом — прим. Newочём) поведения в два или три раза превышает общенациональную норму. Начиная с седьмого класса и богатые, и бедные дети совершают примерно одинаковое количество проступков, но они проявляют себя по-разному: к примеру, бедные дети чаще носят с собой оружие — Лютар предполагает, что это самозащита. Богатые же больше склонны к обману, жульничеству или краже.


У школы Ганна годами была репутация «школы суицидников», это по-своему сплотило учеников
Фото: Брайан Л. Франк

«Мы склонны считать, что раз у этих детей есть деньги и качественное образование, то все хорошо», — поясняет Лютар. Деньги и образование способны надолго защитить их от всех неприятностей, но в подростковом возрасте угрозы, связанные с культурой достатка, могут быть «достаточно внушительными». Это не значит, что такие дети более склонны к суициду. Исследования помогли обнаружить некоторые различия между социальными классами, но это не значит, что представители одной группы страдают больше.

Лютар выяснила, что одна из двух главных причин психологических проблем — «чрезмерное давление в плане успеваемости по основным и дополнительным предметам». К примеру, во время одного исследования учеников попросили назвать, что, по их мнению, больше всего ценят родители — нужно было выбрать один из десяти предложенных вариантов. Половина всех полученных ответов касалась тех или иных достижений («поступить в престижный колледж», «зарабатывать много денег», «стать отличником»), другая половина — хорошего самочувствия и личностных качеств («быть честным», «хорошо относиться к окружающим», «быть довольным собой и своей жизнью»). По мнению Лютар, если больший акцент делается на достижениях, это обычно служит сигналом о том, что у человека личностные трудности.

Ученикам задали вопрос, узнают ли они себя в таких утверждениях: «Чем меньше у меня будет ошибок, тем больше меня будут любить», или «Если кто-то выполнил задание на работе/в школе лучше меня, то мне кажется, что я провалил это задание». На основании результатов Лютар составила краткую характеристику подростка из американской богатой семьи: его самооценка привязана к достижениям в учебе, он будет чувствовать себя ущербным, если не добьется успеха. Так как есть пределы, которых так или иначе можно достичь, они стремятся сделать это любыми возможными способами — это явление она называет так: «я могу, а значит, должен». Дети из среднего класса, по ее словам, обычно не рассчитывают, что когда-нибудь они поступят в Стэндфордский университет или будут зарабатывать $200 тыс. в год. Позиция этих семей примерно такая: «Я ни разу не был на Луне, так зачем моим детям туда лететь?» У детей элиты другие идеалы, и они могут в равной степени воодушевлять и отталкивать.

Вторая причина психологических проблем может показаться еще более странной: подростки чувствуют себя отчужденными от собственных родителей. Когда я писала статью под названием «Слишком защищенный ребенок» (The Overprotected Kid) в прошлом году для этого журнала, я предположила, что у «родителей-вертолетов» (все время кружащих над своими отпрысками), которых много среди людей моего возраста, есть свои преимущества. Возможно, они слишком трепетно относятся к своим детям, но, по крайней мере, они поддерживают с ними эмоциональную связь. Такого не скажешь о родителях из поколения 70-х. Лютар вывела меня из этого заблуждения. По результатам ее исследования, дети из зажиточных семей чаще чувствовали, что родители для них как бы недоступны, эмоционально или психологически, чего нельзя было сказать о тех, кто жил в условиях крайней нищеты.

Некоторые критерии были довольно объективны: собиралась ли на ужин вся семья? А как они проводили вечера? Тут можно было выяснить, что некоторые родители были настолько заняты, что не общались с детьми и пропадали на работе целыми днями. Лютар измеряла чувство близости — «Мой папа меня понимает» или «Мама всегда знает, когда мне грустно». Во всем этом она нашла еще одну трещину: дети чувствуют, что родителям интересно только то, как они проводят время, и это нельзя назвать чувством близости. Им кажется, что их просто направляют к определенным целям, корректируют поведение, и с такими родительскими наставлениями не всегда можно согласиться. Родители счастливы, если ты добиваешься чего-то в учебе или в спорте, и расстраиваются, если у тебя что-нибудь не получается. Часто дети прячут от родителей свои проблемы — реальные или выдуманные — просто чтобы никого не расстраивать. Другое исследование показало, что чувство близости и семейный доход находились в обратной зависимости друг от друга, так что самые богатые дети были самыми отчужденными.

«Это поразительно, — делится Лютар. — Мы сравниваем их с людьми, которые находятся в отчаянном положении — чаще всего это матери-одиночки, которые живут на пособие, логично предположить, что их положение скажется на том, какие из них получатся родители. И тем не менее, дети из богатых (преимущественно белых) семей говорят, что не чувствуют большей связи с родителями, чем их бедные ровесники»

Исследования Лютар были включены в бестселлер Мадлен Левин 2006 года «Цена привилегий» (The Price of Privilege). Мадлен — детский психолог, работающая в районе залива Сан-Франциско. Она рассказала, что многие ее подопечные «были расстроены тем, что на них давят, их не понимают, они чувствовали тревогу, злость, грусть и пустоту». В течение двух лет вышли еще два бестселлера с подобной тематикой. Уильям Дерезевич, бывший профессор Йельского университета, который пишет статьи для этого журнала, в своей книге «Идеальная овечка» (Excellent Sheep) выдвигает тезис о том, что престижное образование «дает нам умных, талантливых и мотивированных, но в то же время тревожных, застенчивых и потерянных студентов. Им не хватает научной любознательности и чувства определенности». Фрэнк Бруни в своей статье для The New York Times («Лекарство от паранойи: твое будущее не зависит от того, куда ты поступишь») предупреждает тех, кто считает поступление в элитный колледж гарантией успешной жизни.


Кэролин Уолворс написала статью в местном сайте о серьезной болезни общества
Фото: Брайан Л. Франк

Покинув Стэнфорд, Джули Литкотт-Хеймс написала книгу, изданную в июне этого года, под названием «Как воспитать взрослого: освободитесь от ловушки чрезмерной опеки и подготовьте ребенка к успеху». В этой книге автор признается, что будучи деканом, она имела дело с детьми, которые зависели от свои родителей «в вещах, которые казались попросту странными» и выглядели «неспособными к существованию». Она в деталях описывает ухудшающуюся ситуацию с психологическим здоровьем учащихся в колледжах и рассказывает, как умные и успешные ученики «сидели у меня на кушетке и с трудом сдерживали себя, оказавшись перед фактом, что за этой видимостью успеха скрывалась их жалкая жизнь».

Я прочитала все эти книги, и мои друзья тоже. У нас есть дети как раз такого возраста или приближающиеся к нему, и все же мы почему-то не можем понять эту мысль. Я не могла, пока не провела какое-то время в Пало-Альто.

С момента написания «Цены привилегий» Левин наблюдала, как стресс в области залива Сан-Франциско и состоятельных районах по всей стране становился все более распространенным и острым. Больше всего ее беспокоит то, что подростки, которых она видит, больше не бунтуют. Десять лет назад она в своем кабинете была невольным судьей в семейных ссорах, где подростки говорили своим родителям: «Это не пойдет мне на пользу! Я не буду этого делать». Теперь, как она говорит, у подростков нет ощущения, что они могут что-то сделать. Они продолжают жаловаться на те же самые вещи, но чувствуют, что у них нет выбора. Многие также стали жертвами, по словам Левин, «массового заблуждения» о том, что есть лишь один путь к успешной жизни, и он очень узок. Подростки больше, как правило, не обозначают родителей или сверстников как наибольший источник своего стресса. Они указывают на школу. Но это само по себе может сигнализировать о некоем подчинении — полном принятии родительских норм.

В марте, проведя два дня среди родителей и общественников Пало-Альто, Лютар увидела сообщество, которое, будучи все еще в шоке от самоубийств, находилось где-то между страхом и отрицанием. Встреча с некоторыми родителями, учеными, психологами и местными общественными деятелями, которую она посетила, была по-академически выдержана и позволила сделать множество важных выводов. Но она была, как Лютар сказала позже, «жутковатой» из-за практически полной бесчувственности участников. Она чувствовала в собравшихся большое «горе, ужас и обиду», но все это — внутри. «Было много тяжелых истин, которые просто не проговаривали вслух».

Трагедии не всегда объединяют людей. Иногда они лишь увеличивают пропасти между ними. Через день после смерти Байрона Жу ученик двенадцатого класса Пало-Альто Эндрю Лу опубликовал в своем блоге диаграмму из трех кругов с надписями «Пало-Альто», «Пол: мужской» и «Азиат». Он написал: «Похоже, в зоне наибольшего риска находятся ученики старшей школы мужского пола из Азии (Китая). Да это же я!». Трое из юношей, умерших за прошедший учебный год, имели хотя бы в какой-то степени азиатское происхождение.

Эндрю затронул очень деликатную тему, которая в более грубой форме обсуждалась в комментариях на Palo Alto Online. Высокий стресс среди «успешных ребят», как писал один из комментаторов, «является продуктом отвратительной атмосферы конкуренции, созданной аморальной азиатской культурой строгих матерей». Под конец некоторых моих бесед ученик, учитель или психолог иногда осматривались, чтобы убедиться, что никто их не услышит, и шепотом рассказывали, как азиатского ребенка наказывали или даже выгоняли из дома за четверку или непоступление в Стэнфорд. Я слышала о том, что иммигранты из Восточной Азии ошибочно переносили сюда свои представления об образовании, например, в Китае или Корее, где то, как ты сдашь один-единственный тест, может определить все твое будущее. 40% учеников школы Ганн — азиаты, и некоторые родители не из Азии, особенно те, которые росли в этом городе, когда процент азиатов был ниже, считают, что этот сдвиг отравил всю культуру школы.

Но насколько хорошо объясняет ситуацию диаграмма Эндрю Лу? В кластере самоубийств 2009–2010 годов, большинство покончивших с собой школьников не были азиатами. По мнению Сунии Лютар, недовольство влиянием родителей-азиатов на культуру Ганн следует открыто обсуждать. В конце концов, по ее словам, некоторые дети-азиаты и в самом деле сталкивались с серьезным давлением со стороны родителей, не говоря уже о культурном неприятии обращения за психологической помощью. Но правда и в том, что не азиаты слишком торопятся отводить от себя все подозрения. Исследование Лютар, описывающее проблемы богатых детей, проводилось в школах, ученики которых были в основном белые. И через две недели после смерти Байрона Жу представительница совсем другой группы учеников — белая девушка — написала незабываемую статью в Palo Alto Online, где сокрушалась о том, что в заголовке называлось «бедами юных палоальтийцев».

«Какая-то часть тебя содрогается, когда ты узнаешь, что твой друг или подруга готовится к вступительным экзаменам с прошлого лета и уже набирает 2000 баллов», — пишет Кэролин Уолуорт, на тот момент ученица 11 класса и представительница учеников Пало-Альто в учебном совете. Она продолжает:

«(А что насчет … девочки, которая едет на лето во Францию на учебу, чтобы обогнать программу и начать продвинутое изучение французского уже в десятом классе? А стажировка лучшей подруги у профессора Стэнфорда?) Невольно вливаешься в систему соревновательного безумия … Мы не подростки. Мы безжизненные тела в системе, порождающей конкуренцию, ненависть, препятствующей командной работе и истинному образованию. У нас нет искреннего желания учиться. Мы больны … Почему местные никак не могут этого понять? Почему безумие нашего школьного округа не заканчивается?»

Учебный год продолжался, ощущение кризиса усиливалось, и собрания учебного совета становились все более многочисленными и оживленными. На собрании 24 марта, где я присутствовала, споры велись вокруг проблемы нулевого урока. В школе Ганн была возможность проводить урок в 7:20, до начала нормального школьного дня, чтобы дети могли брать дополнительные занятия или заканчивать учебу пораньше, чтобы делать домашнее задание или идти на тренировки. Кен Даубер, член учебного совета, был одним из тех, кто пытался эти уроки отменить. Его дочь Аманда покончила с собой в июне 2008 года, после окончания Род-Айлендской школы дизайна (она ходила в школу в Иллинойсе). Даубер, разработчик программного обеспечения в Google, не скрывает эту страницу своей истории, но и не часто о ней упоминает. Он покинул учебный совет в 2014 году отчасти из-за того, что, по его мнению, округ слишком мало сделал для борьбы с причинами стресса учеников.

«Из научной литературы мы знаем, что тяжелая учеба может вызывать тревожность и депрессию, которые, в свою очередь, вызывают суицидальные настроения», — рассказывал мне Даубер. Он продвигал комплекс мер для снижения учебного стресса. Позже, во время обсуждения идеи нулевого урока, он сказал мне, что Американская педиатрическая академия в 2014 году рекомендовала начинать школьные занятия не раньше, чем в 8:30, поскольку исследования показывали, что множество психологических проблем подростков связаны с недостатком сна.

Но сами подростки, присутствовавшие на собрании, были не согласны. Хлоя Соренсен, ученица десятого класса Ганн, провела подробный онлайн-опрос других учеников школы. Она принесла с собой толстую стопку ответов. В кратком обзоре результатов Хлоя отметила, что 89,5% всех опрошенных не хотели отмены нулевого урока, и что 90,8% учеников, на тот момент имевших нулевой урок в расписании, не желали от него отказываться. Она сказала: «Перестаньте нам говорить, что наш возраст позволяет не учитывать наше мнение. От этого мы себя ощущаем совсем бессильными и одинокими».

Письменные свидетельства из той стопки подчас вызывают тревогу своей похожестью на стокгольмский синдром. «Я просто хотел бы сказать, что значительная часть стресса… происходит из-за того, что вы пытаетесь нас ограничивать», — вот одно из типичных заявлений. «Ограничение по времени возможности начинать продвинутые курсы, или ограничение по баллам, занятиям, вознаграждениям и т.п. просто сбивает нас, учеников, с толку и заставляет беспокоиться о собственном будущем». Даубер изучил письменные ответы и определил, что главная причина, по которой ученики хотели оставить нулевой урок — чтобы иметь больше времени на домашние задания днем и вечером. «Это механизм преодоления. Ребята недосыпают, чтобы справляться с чрезмерной домашней работой. Они просто находят способы бороться с проблемами, с которыми мы сами должны бороться напрямую».


Кен Даубер, инженер Google и член ученого совета школы. Его дочь покончила с собой в 2008 году. Он верит, что школьный округ приложил недостаточно усилий, чтобы решить проблему учебного стресса
Фото: Брайан Л. Франк

Даже если это учесть, такие ученики, как Хлоя Соренсен, могут быть в чем-то правы, давая понять, что такой явный и очевидный фактор, как нулевой урок, не может быть истинным источником их несчастья. В конце концов, Байрон Жу, последний из погибших ребят, ходил в школу Пало-Альто, где нет нулевых уроков. Чрезмерных домашних заданий недостаточно, чтобы объяснить ту статистику, с которой директор школы Ганн Дениз Херрман ознакомила учебный совет на следующей неделе: с начала учебного года 42 ученика школы Ганн были госпитализированы или проходили лечение из-за «навязчивых суицидальных мыслей».

С течением времени люди, не понаслышке знакомые с суицидом — знакомые против своей воли, неспособные от этого знакомства избавиться — стали высказываться чаще. Одной из них была Кэтлин Бланшар. Как и Джулия Тачибана, чей брат покончил с собой в 2003 году. Они были родителями, братьями, сестрами или друзьями детей, умерших в прошлые годы. Некоторые изначально говорили неохотно, вероятно, из-за того, что их голоса были в таком контрасте с неугомонным оптимизмом Кремниевой долины. Но теперь, когда регион явно оказался в критическом положении, они стали намного заметнее. Я встретилась с Тейлор Чиу, бывшей ученицей Пало-Альто, в маленькой квартире в Сан-Франциско, где она живет со своим молодым человеком. Чиу пыталась покончить с собой в 2002 году, когда была в девятом классе. У нее есть работа, квартира обставлена мебелью, полученной от друзей, на полу — красивые декоративные ковры, в ванной — вкусно пахнущее мыло. Она на пути к новой жизни, и ей незачем переживать заново старую, но когда Тачибана, ее подруга, спросила ее, может ли она со мной поговорить, Чиу почувствовала, что обязана объяснить, что с ней случилось.

Когда Чиу была маленькой, она жила вместе с семьей, по ее словам, в идиллическом доме в округе Сонома. Там они с братом каждый день гуляли на природе. Потом, в 1998 году, во время технологического бума, ее отец получил работу в Кремниевой долине. Ее родители выбрали Пало-Альто, потому что этот район не был похож на бесконечный пригород — и из-за школ. Однажды Чиу рассказала маме, что некоторым ее одноклассникам платили по двадцать долларов за каждую пятерку, и мама ответила: «Почему бы мы тебе стали платить? Мы же этого от тебя и ждем».
«Я бы ни за что не описала свою маму как слишком требовательную или строгую», — говорит Чиу, но в ее доме были такие очевидные правила, что их даже никто не проговаривал: сначала нужно делать домашнее задание, а потом играть; задания всегда сдавать на проверку. Ее мама работала неполный день, но каждый день она забирала детей из школы. Она всегда знала, какие у них грядут контрольные, снизились ли их оценки. Семья почти каждый вечер ужинала вместе.

В 2001 на первом году обучения Чиу решила испытать свои силы в водном поло, поскольку она была «ребенком воды» и по-прежнему умела достаточно хорошо плавать, да и все равно у нее не было шансов соревноваться с детьми-футболистами, которые гоняли мяч с шести лет. Еще она была девочкой-скаутом и играла на тромбоне в школьном джазовом оркестре. Потом ей предложили роль в исторической пьесе, где ей довелось много работать вместе со своей любимой учительницей. Когда сезон водного поло закончился, она вступила в команду по плаванию. Большую часть учебных дней она занималась плаванием с шести до семи утра. После школы она снова шла на тренировку, затем — на репетицию спектакля, которая продолжалась до семи вечера, и, наконец, вернувшись домой, она принималась за уроки. Кое-как между всем этим ей нужно было два раза в неделю приходить на репетиции оркестра, а также посещать встречи скаутов. Родители ею гордились, но она стала обращать внимание на постоянную темноту на улице — и по утрам, когда она выходила из дома, и по вечерам, когда она возвращалась с занятий. Свое состояние она описывала такими привычными словами, что их легко можно было пропустить мимо ушей: «стресс», «усталость». Но после пробежек в выходные она нередко начинала рыдать.

«Я была истощена до мозга костей. Я помню, что ничто не приносило мне удовольствия, но я просто не могла сбавить обороты. И мне казалось, что я никогда не смогу из этого выбраться», — вспоминает она

В первом семестре Чиу получила двойку за тест по геометрии, и это «совершенно выбило ее из колеи». Отношения с родителями начали портиться, потому что у нее «просто-напросто оставалось слишком мало сил, чтобы говорить вежливым тоном». Она содрогалась от одной мысли о занятиях по плаванию, репетициях и встречах скаутов, но ей «не хотелось становиться прогульщицей». Она вспоминает, что тогда ей хотелось быть брошенной кем-нибудь, или быть анорексичкой, или иметь еще какую-нибудь причину, которую она бы могла использовать, чтобы объяснить родителям, почему ей так плохо.

«У меня сложилось впечатление, что я уже рассказала окружающим об этой перегрузке, и никому — ни учителям, ни родителям — не было до нее дела. Никто не воспринимал мои слова всерьез». Ей не хотелось просить о передышке, потому что, как она сказала, люди бы решили, что она лентяйка. «А наличие психического расстройства? Это достаточно серьезно. Люди к такому прислушаются». Она думала, что это позволит занять позицию человека, отказавшегося принимать участие в битве — человека, которому никогда не придется признавать себя проигравшим.

Одним февральским вечером после тренировки по плаванию Чиу принимала ванну, слушая подаренный мамой CD с музыкой меланхоличной Алиши Кис. Из шкафа в комнате этажом ниже она взяла банку Адвила (медицинский препарат на основе ибупрофена — прим. Newочём).

«Единственное, почему я медлила — я знала, что это разобьет маме сердце, и не была уверена, что могу так с ней поступить», — рассказала мне Чиу


Но она решилась и проглотила все таблетки. Немного погодя она оделась и спустилась ужинать: «Мы ужинаем каждый вечер. Отвертеться не получится». За столом ее младший брат обратил внимание на странное поведение сестры, и тогда она призналась, что съела таблетки.

— Сколько ты проглотила? — спросил у нее отец.
— Не знаю.

Родители немедленно пошли искать банку, и обнаружив, что она совершенно пуста, повезли дочь в больницу.

Она считает, что ей повезло, что на тот момент она не знала о школьниках, бросавшихся под поезда: «Я читала про случаи передозировок, а идея с поездом просто никогда не приходила мне в голову. Представляю, что было бы, если бы я, находясь тогда в состоянии отчаяния, в какой-нибудь особенно неудачный день решила, что это хороший выход».

Многие образованные родители стараются поскорее дистанцироваться от образа Tiger Mom. Нас могут восхищать достижения ее детей, но мы склоняемся к мнению, что ребенка можно мотивировать не кнутом, а пряником. На самом же деле именно это сочетание чрезмерной похвалы с настойчивым требованием достижения высоких результатов стоит в основе нашей эры оградительного, меритократического воспитания. Выяснилось, однако, что такое сочетание может не менее серьезно сказываться на благополучии ребенка. Ави Ассор, профессор психологии в израильском университете имени Бен-Гуриона, изучал влияние воспитания на способность детей справляться с нагрузками в школе. Похвала и проявление любви в те моменты, когда ребенку что-то удается особенно хорошо, могут показаться здоровой стратегией воспитания, ведь родители желают ребенку самого лучшего. Но если ребенок удостаивается похвалы только когда достигает цели, у него может сформироваться уверенность, что родительская любовь зависит лишь от хороших оценок, совершения успешной посадки, освоения религиозной литературы и каких угодно иных вещей, которые те ставят во главу угла.

Израильские студенты и коллеги Ассора выяснили, что ученики, которые заслуживали теплое отношение родителей только в те моменты, когда им удавалось хорошо сдавать работы, казались учителям менее интеллектуально вовлеченными в изучение тех предметов, по которым не планировалось никаких проверочных. Получая плохие оценки, они чувствовали себя «раненными до глубины души».


Тейлор Чиу, предпринявшая попытку самоубийства на первом году обучения в 2002, рассказывает, что только после этого она действительно начала определять собственные приоритеты
Фото: Брайан Л. Франк

Дети переняли приоритеты родителей и, несмотря на чувство внутреннего противоречия, не представляли, как из этого вырваться. Некоторые из детей, участвовавших в исследованиях Ассора, признавали, что мысли в духе «Иногда я чувствую, что моя потребность учиться управляет мной, вынуждая отказываться от действительно интересных для меня вещей» или «Я чувствую сильное внутреннее сопротивление, пытаясь контролировать негативные эмоции, даже тогда, когда в этом нет необходимости» им очень близки.

По словам Ассора, не стоит поливать детей похвалой и засыпать их наградами, равно как и поощрять самоуважение, основанное на ненастоящих достижениях — это не должно быть главной целью разумного воспитательного процесса. Стоит разграничивать такие вещи как родительская любовь и родительские либо педагогические наставления. Более уместным будет положительно и содержательно высказываться о тех вещах, над которыми ребенку пришлось хорошенько потрудиться, и давать критичную, но конструктивную оценку его неудачам. «Но вести себя тепло и дружелюбно — это другое дело. Мы хотим быть добрыми и ласковыми даже тогда, когда наши дети не слишком преуспевают, или когда они на самом деле недостаточно для этого стараются», — поясняет Ассор. Мы надеемся, что ребенок, осознавая, что его любят, будет чувствовать себя свободнее и попытается прислушаться ко внутреннему голосу.

Чиу призналась, что выйдя из больницы, она научилась более уверенно говорить родителям «нет, я не могу это сделать» или «нет, я не буду это делать». Ее родителям удалось привить своей дочери определенные ценности (например, всегда доводить дело до конца) «сильнее, чем казалось», и теперь ей нужно было нащупать свои личные границы. Она ушла из команды по плаванию и скатилась в рейтинге по химии. Она спросила, можно ли ей не сдавать работы, которые она пропустила, находясь в больнице, и учителя заверили ее, что они не были особо важными. В ее сознании промелькнуло слово «лодырь», но оно быстро испарилось. Понимание того, что можно махнуть на что-то рукой, и после этого ничего катастрофического не произойдет, стало своего рода освобождением.

Помощь терапевтов и лекарственный эффект времени помогли Чуи лучше осознать, что она пережила: депрессию, тревогу, обусловленную недостатком сна. Она поняла, что ее план отступления путем выдумывания психологического кризиса сам по себе был признаком наличия психологического кризиса. Как и многие из тех, кто приходит к мысли о самоубийстве, она потеряла способность ясно мыслить и решать проблемы. Надеясь сбежать, она загнала себя в ловушку, темный тоннель, свет в конце которого указывал на единственный выход, который виделся ей в этой ситуации: самоуничтожение.

Чиу по-прежнему была настроена получать хорошие оценки и поступить в Гарвард, как сделал в свое время ее отец. Разница заключалась в том, что она больше не чувствовала, будто ей движет что-то, что она сама не может осознать. «Не надо больше было оправдывать ничьи ожидания, так что я могла просто потрясать воображение окружающих», — рассказывает она. В колледже она изучала социологию, и ей запомнилась картина паноптикума Джереми Бентама. На ней изображена тюрьма со всевидящим надзирателем, но Чиу больше интересовало то, что конструкция тюрьмы позволяла заключенным следить друг за другом:

«Нет необходимости возводить стены и ограждения или ставить другие физические ограничения. Вы держите их в заключении, просто создав социальную норму»

После нашего разговора она прислала мне на почту цитату Стива Джобса, которая недавно стала для нее личным мотиватором: «Все вокруг вас, что вы называете жизнью, было сделано людьми <…> И в ваших силах это изменить».

Посмотрев на статистику самоубийств, вы наверняка заметите определенные закономерности. В отличие от убийств, которые чаще всего приходятся на выходные, большинство суицидов совершается по понедельникам и после праздников; исследователи полагают, что это связано с разочарованием, наступающим из-за неоправданных ожиданий. Количество подростковых суицидов заметно упало с начала 1990-х годов, но в последние годы цифра вновь начала ползти вверх. (По мнению исследователей, падение объяснялось более частым назначением антидепрессантов и более эффективными профилактическими мерами по предотвращению самоубийств.) В сущности суицид указывает на предрасположенность к психологической ранимости. При ее наличии мышлению зачастую свойственна зацикленность и импульсивность; ребенок может долго держать в голове идею броситься под поезд, и однажды вечером из-за какого-нибудь совершенно обычного явления — плохой оценки за тест, расставания — он направится к железнодорожным путям.

И, конечно же, еще одна вещь, из-за которой ребенок попадает в группу риска — это еще суицид другого человека. Самое страшное, что мне рассказали дети в школе Ганна, это, цитируя одного из них, то, что сейчас «самоубийство рассматривается как один из вариантов».

Так как это Пало-Альто, общественность призвала толпы экспертов по сну, стрессу, социальному заражению и множество других потенциально подходящих специалистов, про которых им удалось вспомнить. Но они никогда не смогут быть уверены, что исследователи доберутся до самых темных уголков сознания каждого из детей. Недавно я слушала по радио интервью с Дэвидом Лестером, профессором психологии в колледже Ричарда Стоктона, штат Нью-Джерси, и важным специалистом по вопросу самоубийств. Он рассказывал:

«Люди ждут, что я дам им ответ на вопрос, почему люди убивают сами себя. Но когда мы отдыхаем с друзьями, то частенько признаемся друг другу, что у нас нет убедительного ответа на этот вопрос»

Во время подготовки этой статьи я многое поняла об академическом стрессе и подростковых страданиях, а также о собственном подходе к воспитательному процессу и, помимо прочего, о том, насколько важно, чтобы учителя и родители ставили под вопрос собственные благие намерения. Но связь между подростковой отчужденностью и принятием решения о самоубийстве так и не прояснилась. В действительности, чем ближе я подбиралась к сути истории, тем меньше была уверена, что понимаю эту связь. Отдельные моменты, например, история Тейлор Чиу, идеально подтверждали версию, что давление учебы вызывало накопление смертельной дозы стресса в Пало-Альто. Уилл Диккенс, умерший в 2009 году, страдал нарушением обучаемости. Его мать Джанет Диксон-Диккенс рассказала мне, что в школе Ганна никому не было до этого дела. В то же время не похоже, чтобы Кэмерон Ли страдал от чрезмерных нагрузок в школе, равно как и Д.П. Бланшар или Соня Реймейкерс, которая погибла в 2009, вскоре после поступления на программу ее мечты в Нью-Йоркском университете.

Кэтлин Бланшар рассказала мне, что после самоубийства Д.П. она «отправилась на миссию», преследуя учителей и представителей администрации школы в попытке уцепиться за каждый клочок информации о его поведении в последние несколько недель перед смертью. Она хотела найти объяснение, понять причину, но в конечном итоге осознала, что ей, возможно, никогда не удастся получить ответ, который бы в полной мере ее удовлетворил. «Я осознала, что мне придется жить, не зная всей правды», — заключила она.

Во время нашего разговора в гостиной я услышала за окном гудок поезда, и Кэтлин заметила тревогу на моем лице. «Мой сын погиб именно там», — сказала она, указывая на окно. Он рос под звуки железной дороги, сопровождавшие его и во время чистки зубов, и когда он делал уроки, и когда ложился спать — каждые 20 минут или около того. В то утро Кэтлин подвезла его до школы, и он направился прямо к путям. Во время нашей встречи Кэтлин была одета в солнечно-желтую рубашку, на губах у нее была красная помада, и было заметно, что она прилагает огромные усилия, чтобы сохранять спокойствие. Она по-прежнему называет его «мой мальчик», будто он сидит в соседней комнате и вместе с сестрами делает домашнюю работу. «Я должна была проявлять бóльшую заинтересованность, — произнесла она. — Я должна была отвлечься от стирки белья и обратить на него внимание, выслушать».


Кэтлин Бланчард полагает, что, возможно, ей никогда не удастся узнать, почему ее сын покончил с собой
Фото: Брайан Л. Франк

После смерти Гарри Ли Кэтлин пришла на школьное собрание, где присутствовала толпа рассерженных родителей. Двое из них, вспоминает Кэтлин, гневно и требовательно спросили: «Где данные?», подразумевая демографические данные о погибших детях. Кэтлин встала и ответила: «Во-первых, вы сейчас говорите о моем сыне. Во-вторых, они не роботы. Их нельзя просто разобрать и найти сломанную деталь. Все очень сложно. Есть столько всего, чего мы не знаем и не узнаем никогда <…> Мы не найдем „ответ“. Мы лишь постараемся сделать все, что в наших силах».

Метафора, которую она использовала, напомнила мне о недавней выставке, посвященной автоматону Милларде. Около 1800 года швейцарский механик Анри Милларде создал некоего робота, который поражал зрителей способностью воспроизводить три стихотворения на французском и английском языках и четыре картины. В первоначальном варианте механический мальчик был одет в деловой костюм европейского придворного. Сейчас робот представлен в экспозиции института Франклина в Филадельфии, и одежды на нем нет, поскольку, как гласит табличка, «сегодня нас восхищает само устройство автоматона, а не то, как он одурачивает зрителей реалистичностью своих действий». Во времена признанной меритократии, когда детей можно превратить в кого угодно, мы восхищаемся ими как удивительными творениями инженерного искусства, которые можно подрегулировать и доработать, превратив в говорящее на двух языках совершенство. Но, похоже, мы упустили кое-какую деталь: понимание того, что, возможно, существуют какие-то вещи, которые мы не можем о них узнать и понять, и что именно эта загадочная и недоступная нам черта — это то, чем мы должны восхищаться.

Признание того, что мы не имеем полного представления о причинах подростковых самоубийств, не означает, что мы должны бездействовать и прекратить попытки их предотвратить. Но это призыв к смирению, небольшой паузе, необходимой, чтобы осознать, что чувство абсолютной уверенности в том, кем ребенок должен быть, что он обязан делать и как ему следует себя вести — это одна из причин, почему мы с этим столкнулись.

Среди детей Пало-Альто школа Ганна приобрела репутацию «школы суицида». Это сплотило учеников, дав им повод для общей борьбы. Ранее в этом году они создали блог в Tumblr, в котором опубликованы фотографии детей, держащих небольшую маркерную доску с надписями «Титан — это… жизнерадостность» (Титан — имя их школьного талисмана), или «Титан — это… любовь к приключениям», или «Титан — это… офигенно!», и любыми другими надписями, которые им захотелось изобразить. За лето несколько ребят сняли документальный фильм о самоубийствах, озаглавив его «Разоблаченный» («Unmasked»). «Нет необходимости получать высшие баллы или делать что-то лучше всех. Просто занимайтесь тем, что приносит вам радость», — говорит один из учеников в трейлере к фильму. Кен Даубер одержал победу в дебатах по вопросу проведения занятий рано утром, и в Ганне их упразднили. Также были приняты и другие реформы организации учебного процесса. Caltrain сотрудничает с городской администрацией Пало-Альто с целью установить камеры и увеличить высоту ограждений железнодорожных путей.

После того как я взяла интервью у Ким Диорио, директора средней школы Пало-Альто, она предложила мне прогуляться по двору и посмотреть, чем дети занимаются во время обеда. Диорио сказала, что она нередко спрашивает у детей, чем они занимаются для развлечения, «и зачастую они не могут ничего ответить». Но в тот день у них имелся простой ответ. Был «День игр на свежем воздухе», и во дворе школы были возведены надувные батуты-замки и горки всех цветов радуги. Светило солнце, дети ходили босиком, катаясь с горки паровозиком из двух-трех человек — в детских садах обычно запрещают так делать. Колонки были достаточно мощными, и музыка целый час заглушала звуки проходящих через город путей Caltrain. Перед самой большой горкой несколько ребят выстроились друг за другом в линию, каждый держал впереди стоящего за талию. «Поезд!» — воскликнул один из них, и они попытались забраться по горке вверх, пока наконец дружно не упали. Они дети, и потому все еще способны забывать.

Автор: Ханна Розин.
Оригинал: Atlantic.

Перевели: Полина Пилюгина, Наташа Живова, Кирилл Козловский, Варвара Болховитинова.
Редактировали: Роман Вшивцев, Евгений Урываев, Варвара БолховитиноваАнна Небольсина, Дмитрий Грушин.