Общество

«Как я 4 месяца проработал охранником в частной тюрьме» Часть 4

admin
Всего просмотров: 1055

Среднее время на прочтение: 40 минут, 35 секунд

Глава 4: «Обязан выжить»


Заключенный в изоляторе после применения бойцами SORT слезоточивого газа

В Уинне царит тяжелая атмосфера какого-то всеобщего надлома. После побега Кортеза, начальник тюрьмы распорядился, что отныне все работники службы безопасности должны собираться на планерку в начале каждой смены. Итак, каждый день в 6 утра все собираются в конференц-зале, где они проводят мозговой штурм, подкрепляясь кофе или энергетическими напитками. Паркер, заместитель начальника тюрьмы, с которым мы познакомились в «Кипарисе» около месяца назад, открывает планерку, сидя на крае стола. Будучи боссом с подходом «мы все здесь должны быть заодно», этот обычный на вид парень извиняется перед сотрудниками за то, что начальство постоянно требует от них всё больше и больше: «К сожалению, ввиду ряда событий, произошедших в 2014 году, кульминацией которых стал этот побег, то, как вы выполняете свою работу, проверяется очень и очень тщательно».

Он не углубляется в детали, но охранники говорят мне, что летом произошел всплеск нападений с ножом, о котором CCA не доложила в Управление исправительных учреждений штата Луизиана. (В последующем представитель пресс-службы CCA заявил, что начальство Уинна докладывало о каждом инциденте). «Кто-то сказал, что это место слишком долго катилось с горы. Перед нами стоит задача: забраться на вершину как можно быстрее» — этими словами он заканчивает своё обращение к нам.

В ЧАСТНЫХ ТЮРЬМАХ СОДЕРЖАТСЯ

  • 7% нарушителей законов штата
  • 19% федеральных преступников
  • 62% нелегальных мигрантов
  • 31% несовершеннолетних

Управление исправительных учреждений (DOC), полностью контролирует все тюрьмы штата и пристально наблюдает за ежедневной деятельностью Уинна. (Согласно полученным мной из DOC документам, Управление недавно писало в CCA о «соблюдении правил» и о необходимости улучшить некоторые «базовые исправительные практики»). Начальники общественных тюрем штата появились будто бы ниоткуда, стали наблюдать за работой охранников и задавать им вопросы. Новые надзиратели боятся потерять свою работу. Бывалые же не обращают на все внимания — по их словам, Уинн переживал и более тяжелые времена.

На каждой утренней планерке нам представляется новая «стратегия игры»: не подпускать заключенных к перекрытиям уровня, быстрее перемещать их в столовую, не позволять им находиться на полу, и быстрее завершать проверку их количества. По-прежнему не обсуждается проблема, на которую больше всего жалуются как надзиратели, так и заключенные: нехватка персонала. Начальство попыталось разрешить эту проблему и привлекло офицеров из других штатов. Мне никогда не была понятна логика такой экономики — мне всегда казалось, что намного дороже платить за их перевозку и проживание, чем нанять местных работников или повышать зарплаты. На данный момент помимо отряда SORT, примерно на месяц к нам приходят работать в среднем 5 охранников из Аризоны или Теннесси.

Согласно новому контракту, заключённому между CCA и штатом Луизиана, 36 охранников должны ежедневно появляться на работе в 6 утра. 29 из них работают 12 часов в день с обязательным непрерывным присутствием на объекте — это охранники этажей, входных ворот, медицинского пункта и из патрулей периметра,. Я взял себе за правило считать количество работников безопасности на собраниях. Иногда их 27, иногда 28, но всегда меньше, чем 29.

Возможно, что это не без тех, кто работает сверхурочно или подходит с опозданием. Но мне все еще кажется, что зачастую на смену выходит меньше охранников, чем требует контракт со штатом. Как выразился пресс-секретарь CCA, все работает безупречно. Позже он говорил мне, что я занимаю слишком низкое положение, чтобы правильно понять работу персонала в Уинне. (Он добавил, что «безопасность — обязанность каждого» и «коллективный труд», в котором задействованы не только надзиратели). Из переписки между CCA и DOC следует, что в начале 2015 года в Уинне было 42 вакансии для обычных охранников и 9 вакансий сотрудников более высокого ранга. Мисс Лоусон, заместитель начальника отдела безопасности, вспоминает проверки DOC: «Все спешили и толкали друг друга, но так было только потому, что мы платили людям сверхурочные, чтобы они пришли и еще поработали».

Зачастую единственные охранники блока с 352 заключенными — 2 офицера этажа и старший по смене. Также должен быть охранник, контролирующий передвижение внутри одного блока к главному проходу, но зачастую его просто нет. В будние дни с 9 до 5 в каждом блоке должны работать два заведующих личными делами (они ответственны за программы реабилитации и адаптации на свободе), два советника исправительного учреждения (они решают повседневные проблемы заключенных), и заведующий блока, который контролирует работу остальных. Я ни разу не видел, чтобы в блоке работал полный состав персонала.

Во время своего пребывания в Уинне я видел, как ежедневно халтурят сотрудники. Старшие смены, которые должны документировать активность в блоках, постоянно делают записи о проверках, которые на самом деле не проводятся. Я слышал, что эти учетные книги проверяются штатом, и что они являются единственным доказательством того, что охранник поднимается на другие уровни каждые полчаса и спускается обратно. Я почти никогда не видел, чтобы такая проверка проводилась, кроме тех случаев, когда нас навещали представители DOC. По словам Коллинсворта, когда он работал в диспетчерской, старший сотрудник постоянно напоминал ему о том, что каждые 15-30 минут нажно делать записи о проверках, даже если они не выполнялись. А Мисс Лоусон рассказывала, как однажды надзиратель сделал ей выговор за отказ записывать невыполненные проверки: «Я просто сделаю запись, что вы делаете свои обходы каждые 30 минут. Так делалось всегда, и пока кто-то наверху не прикажет мне делать иначе, мы оставляем все, как есть». (Пресс-секретарь CCA сообщил мне, что организация не имела понятия о пропускаемых проверках и фальсифицируемых учетных журналах).

Даже с учётом почти стопроцентной укомплектованности персонала за счет охранников из других штатов, от нас требуют брать дополнительные смены, что иногда означает работу до 5 дней к ряду. У меня только и хватает времени, чтобы приехать домой, поесть, поспать, и вернуться в тюрьму. Иногда я вынужден работать больше 12 часов, потому что некому заступить на смену. Однажды утром я сменил охранника, который провел на работе 4 дня; по его словам, находиться на смене от него потребовал надзиратель и за последние 48 часов он проработал 42. За всё это время он не отдыхал и не спал. (CCA отрицали факт произошедшего).

Паркер, заместитель начальника тюрьмы, рассказывал нам, что DOC потребовало от головного офиса CCA в Нэшвилле, штат Теннесси, докладывать о том, что делает организация для наведения порядка в исправительном центре Уинн. Очевидной мерой было бы поднятие зарплат офицеров низшего звена до уровня офицеров в DOC, как минимум до $12.50 в час, что на $3.50 выше, чем у нас, и возобновление программ реабилитации и отдыха для заключенных. Мисс Лоусон замечает, что такие запросы всегда застревают на общеорганизационном уровне.

«В течение нескольких лет надзиратели молили об увеличении финансирования, а в ответ было: „Окей, что у нас там дальше?“», — рассказывает она

Руководство предпочитает другой метод выражения своих серьезных намерений: через несколько дней после того, как я находился в дозоре по самоубийствам, они исключили местных сотрудников из «Кипариса» и перевели его под контроль отряда SORT. Паркер рассказывал об этих ребятах на утренней планёрке: «Они постоянно применяют силу. Я верю в то, что боль улучшает умственные способности, и если заключенные хотят вести себя глупо, мы сделаем им больно, чтобы они быстрее думали». По данным DOC, за первые 10 месяцев 2015 года, в которые входит часть отработанного мной здесь времени, в одном только Уинне было зафиксировано в два раза больше случаев «незамедлительного применения силы», чем в остальных восьми тюрьмах Луизианы вместе взятых. (Пресс секретарь CCA в своем ответе сообщил мне, что их организация «категорически запрещает ответное применение силы»).

В последующие 4 месяца в Уинне зарегистрируют 79 случаев использования полицейских химических реагентов, что по частоте превышает аналогичные инциденты в тюрьме «Ангола». Коллинсворт вспоминает, как один из заключенных оскорбил мать офицера отряда SORT. Офицер надел на него наручники, поставил его вне зоны видимости камер, раздел до трусов, и распылял газовым баллончиком по всей поверхности его тела «около восьми секунд». Когда Коллинсворт писал отчет о происшествии, что является стандартной процедурой после случая применения силы, члены отряда SORT выставили его на посмешище и сказали, что ему следовало сказать, что он ничего не видел. Помощник инспектора сделал ему выговор за «разведение сплетен». (По словам представителя CCA, офицер, распыливший газ, был уволен).

Я захожу в «Кипарис» после того, как туда входят бойцы SORT. В 6:30 утра воздух настолько насыщен перечным газом, что по моему лицу текут слезы. Старший по смене сидит в противогазе и заполняет бумаги. Голый мужчина мечется в душевой; его тело пропитано слезоточивым газом. Тараканы бешено бегают повсюду, чтобы избежать ожогов.

Секс и насилие

Однажды во время перемещения заключенных в столовую, Бакл пробегает мимо меня, крича: «Синий сигнал!». Проталкиваясь через толпу заключенных, я мчусь ко входной двери «Ясеня». Несколько человек прижимают друг друга к ограждению, а на полу крутится молодой белый парень болезненного вида.

Я подбегаю к нему. Он в панике перекатывается из стороны в сторону, скулит и судорожно зажимает небольшие порезы и шишки на руках. В отличие от колотых ранений, эти раны неглубокие и многочисленные. А рядом с ними — множество крошечных шрамов, нанесенных поперек — отличительный знак жертв сексуального насилия: увечья, которые они наносят сами себе.

Насилие за решеткой

  • 19% всех мужчин, находящихся в тюрьмах США, утверждают, что к ним применялось физическое насилие со стороны других заключенных.
  • 21% заявляли, что физическое насилие применялось персоналом тюрьмы.
  • Официальные лица доложили, что в 2011 году в американских тюрьмах и СИЗО произошло менее 8 800 изнасилований и других случаев сексуальной виктимизации.
  • В то же самое время от 3 до 9 процентов заключенных мужского пола сообщали, что к ним применялось сексуальное насилие — это означает, что, возможно, более 180 000 заключенных, находящихся в настоящий момент в тюрьме, стали жертвами сексуального насилия.
  • В сравнении с общественными тюрьмами штата, бывшие заключенные в частных тюрьмах штата в два раза реже сообщают о сексуальном насилии в отношении них со стороны других заключенных. Однако они же в два раза чаще сообщают о тех же действиях со стороны персонала тюрьмы.
  • 66% всех случаев противоправного сексуального поведения со стороны персонала тюрьмы включают в себя сексуальные отношения с заключенными, которые, по словам администрации, «предположительно были не против».

ЖЕНЩИНЫ СОСТАВЛЯЮТ:

  • 7% от всех заключенных.
  • 22% от всех жертв насилия, примененного другими заключенными.
  • 33% от всех жертв насилия, примененного работниками тюрьмы.


«Парень, успокойся, — говорю я, наклонившись над ним. — Мы о тебе позаботимся. Просто успокойся». Он продолжает кататься по земле и рыдать.
«Он получил по заслугам!» — кричит кто-то с дорожки.

Сержант и капитан приходят и надевают наручники на заключенного, прижатого к забору. Когда толпа вокруг него расходится, увиденное шокирует меня. Это Кирпич. Парню на земле, наверное, лет 25. Когда Кирпича уводят в Кипарис, он называет парня «сучкой».

Двое офицеров неодобрительно смотрят на молодого человека, поднимают его с земли и уводят. Кирпич избил его замком, спрятанным в носке. Он был в ярости, потому что парень остался в «Кипарисе» на 7 месяцев, отчасти по собственному желанию. Он должен был вернуться к Кирпичу. Он «сучка» Кирпича.

Много чего об этом событии я не знаю, близость и изнасилования в тюрьмах — это сложная проблема. Остался ли молодой человек в «Кипарисе», чтобы скрыться от Кирпича? Принадлежит ли он ему как сексуальный раб? Или он сказал бы, что эти отношения взаимны, как избитая мужем женщина сказала бы, что она остается с ним, потому что любит его? Он согласился на секс в обмен на защиту? Он понимал, что когда он перейдет эту черту, пути назад уже не будет?

«Петух» однажды — «петух» навсегда. Мисс Картер, заведующая психиатрическим отделением, сказала, что на ее памяти только двое заключенных смогли избавиться от статуса «петуха», и в обоих случаях им пришлось убить нескольких человек. Охранники не закрывают глаза на откровенные изнасилования, но менее явное унижение «петухов» допускается. Заключенные и охранники легко узнают «петуха». Он выполняет тяжелую работу, если от него этого потребуют. Ему всегда нужно быть гладко выбритым. Он должен справлять нужду сидя или задом к писсуару, зажав член между ног. Он должен принимать душ лицом к стене.

С 2003 года федеральный Акт о предотвращении тюремного насилия (PREA) требует, чтобы тюрьмы принимали меры для предотвращения сексуальных домогательств. В Уинн это включает в себя обучение курсантов правовому минимуму. «Почему закон так важен? — спрашивал нас инструктор Кенни во время обучения. — Из-за юридической ответственности». Никогда не было до конца ясно, является ли целью устранение насилия или подавление гомосексуальности в тюрьме. Даже секс по обоюдному согласию может привести к сроку в изоляции. «Даже не думайте смеяться над их прозвищами, — говорит Кенни. — Тут есть гомосексуалисты с прозвищами: Принцесса, Малибу, Тики, Коко, Ники. Если ты называешь их по прозвищу, ты их поощряешь. Они подумают, что ты не против того, чем они тут занимаются. Мы не можем пресечь 100% здешнего гомосексуализма, но мы пытаемся предотвратить и остановить его распространение».

По статистике в США до 9% заключенных-мужчин сообщали о том, что их насиловали в тюрьме, но учитывая тюремную культуру недоносительства, реальная цифра может быть еще выше. Согласно бюджетной палате Луизианы, Уинн отчитался о 546 случаях за 2014 фискальный год, что на 69% выше, чем в Коррекционном центре «Авойеллес», государственной тюрьме схожего размера и со схожим уровнем охраны.

Исследование федерального Бюро статистики в сфере юстиции показывает, что в 2011 году число доказанных изнасилований и иных «сексуальных действий без обоюдного согласия» между заключенными в выборке тюрем CCA было сопоставимо с аналогичными показателями государственных тюрем. Тюрьмы CCA показали в два раза меньше серьезных случаев «жестокого сексуального обращения», чем государственные. CCA утверждают, что эти данные могут быть неточными, поскольку они были собраны до окончательного утверждения стандартов PREA. CCA заявляет, что она «проводит политику нулевой толерантности по отношению к сексуальному насилию».

У тюрьмы репутация места гомосексуальных угодий, но все не так просто. Заключенные вроде Кирпича редко считают себя геями и обычно снова начинают искать себе женщину после выхода на свободу. Признающие себя геями или трансгендерами, однако, часто сами оказываются жертвами насилия: федеральная статистика показывает, что 39% геев, бывших в заключении, сообщили о том, что они были изнасилованы другим заключенным. В одном исследовании было обнаружено, что 59% женщин-трансгендеров в калифорнийских тюрьмах для мужчин подвергались домогательствам.

Но не всякий секс в тюрьме насильственный; многие письма влюбленных мужчин, которые я читал в почтовом отделении, были полны нежности и тоски по любимому. Взять, например, вот это письмо от одного ангольца к одному из наиболее вызывающих мужчин в Уинн:

Ты единственный мужчина в моей жизни. Так что тебе не нужно волноваться о том, что кто-то займет твое место, даже женщина… Милый, ты стал мне прекрасной женой. Мне плевать, что говорят другие, потому что я увидел в тебе хорошее, настоящее. Поэтому всегда, когда мы занимались сексом, я смотрел тебе в глаза. Мне всегда было трудно по-настоящему понять тебя, но когда мне удалось, наши отношения стали такими прекрасными!

Спустя час после того, происшествия, избитый Кирпичом парень пришел в «Ясень», и из рук у него все еще шла кровь. И неизвестно, хорошо ему или плохо от того, что Кирпича рядом нет. Теперь у него нет защиты. Парочка мускулистых заключенных стоят у решеток и похотливо на него смотрят, советуя попытаться попасть к ним на уровень. Он говорит с мисс Прайс, и она коротко велит мне поместить его в B1 — в камеру к Кирпичу. Заключенные жаловались мне на подобное; даже люди, пытавшиеся друг друга зарезать, иногда попадают снова в одну и ту же камеру. Я открываю ворота и смотрю, как он идет по уровню.

Спустя несколько минут он просит меня выпустить его. Я соглашаюсь. Он говорит с мисс Прайс и сообщает, что он в опасности. Люди думают, что он «крыса». Может, они думают, что он настучал на Кирпича, чтобы от него сбежать. Мисс Прайс не раздумывает ни секунды и приказывает ему вернуться на уровень. Когда я открываю дверь, большой бородатый мужчина внутри дергает его обратно. «Ты просил ее перевести тебя на другой уровень? Если ты думаешь, что не можешь тут жить, то и не сможешь. Нам тут такого дерьма все равно не надо». Он захлопывает за ним решетку.

У молодого человека два пути: вернуться на уровень или пойти в отдел учета, где его переведут в другой корпус.
Мисс Прайс приказывает мне увести его.
— Тебе нужно идти, — сообщаю я ему нехотя.
— Я не хочу под стражу, — говорит он мне. Он думает, что его поместят под стражу для защиты.
— Не знаю, что тебе сказать, — отвечаю я. Я и правда не знаю.

Представьте себе мысли в его голове: он может пойти обратно на свой уровень, где мужчина вдвое больше него очень ясно дал понять, что ему там не рады. Там он каждую ночь рисковал бы из-за статуса «петуха без крыши». Его могут ограбить. Его могут изнасиловать. Его могут зарезать.

Или альтернатива, единственная, которую предлагает Уинн и многие другие тюрьмы подобным заключенным: крыло предупредительного содержания под стражей в «Кипарисе». Его 23 часа в сутки будут держать в камере — может быть, одиночной, а может быть, еще с кем-то. Его заклеймят как стукача уже за то, что он туда пошел, а это значит, что когда его, наконец, выпустят, шансы быть зарезанным резко возрастут.

Он бросается мимо меня, обратно к старшему смены. «Я не пойду под стражу!, — кричит он мисс Прайс. — Я только что из “Кипариса”!» Он ходит туда-сюда, взвинчивая себя. «Вы должны меня вытащить отсюда, ребята, я не шучу. Я не ведусь на то, что вы собираетесь тут со мной сделать! — говорит он, показывая на меня и на Бакла. — Я серьезно! Потому что под стражу я не пойду». Мисс Прайс кричит, чтобы он убирался.

«Бля, куда бы вы меня ни поселили, я не могу там жить!» — кричит он. Я вывожу его из корпуса; в итоге его селят в другой.


Заключенные ждут, пока обыскивают их уровень

Во время нашего обучения Кенни предупредил нас, что очень легко пасть жертвой развода на секс, предпринятого заключенными. Даже охранники-мужчины «попадаются на отношениях с зеками. У нас были ребята, состоявшие в нормальных отношениях на воле, и я просто поражаюсь, как зеки умудряются влезть в это дело, а в итоге именно их считают жертвами. Таков порядок вещей. Не просто так они зовутся мошенниками», — рассказал он. Он попросил нас быть бдительными, потому что даже при обоюдном согласии действия охранника могут признаны преступлением сексуального характера. Он поведал нам историю одного капитана из Уинн, Чарли Робертса (настоящее имя), который «замутил с заключенным. Занимался с ним оральным сексом. Угадайте, где он теперь? В федеральной тюрьме».

Эта история несколько раз всплывала в качестве примера того, как охранник в полной мере ощутил на себе последствия слабости воли. Кто делал ему минет, не упоминалось. Просмотрев документы по делу Робертса, я узнал, что заключенный был трансгендером и называл себя «Чайна». Она идентифицировала себя как девочка с 11 лет. Отец постоянно избивал ее, и к 13 годам она сбежала из дома и занялась стриптизом на Бурбон-стрит в Новом Орлеане. В 2000 году она была осуждена на 4 года за «преступление против природы» — оральный секс за плату — и отослана в Уинн. Как она потом свидетельствовала, на своем первом году она сидела в изоляторе за «грязный» анализ мочи, когда Робертс заковал ее в наручники, привел в свой кабинет и приказал отсосать ему. Он угрожал засунуть ее в камеру с заключенным, который «со всем разберется», если она откажется. Когда позже она рассказала о случившемся двум начальникам тюрьмы, один (предположительно) сказал ей, что если она продолжит ложные доносы на его охранников, то он «отправит ее в „Кипарис“»

Как рассказала Чайна, за последующие два года она несколько раз была изнасилована другими заключенными, но не распространялась об этом.

«Персонал тюрьмы смеялся и издевался надо мной, то есть я вообще не могла обратиться к ним за помощью. Если другой заключенный хотел меня изнасиловать… к кому мне идти жаловаться?», — поведала она на слушании

Она стала «петухом» другого заключенного. Однажды в 2003 году мисс Прайс направила ее в комнату учета заключенных за «возмутительно» женственную стрижку. Там охранник приказал ей сделать новый анализ мочи, пописав в банку стоя. После продолжительной перепалки пришел Робертс и разрешил ей сесть на унитаз. Другие охранники ушли. Пока она мочилась, Робертс зашел в туалет и запер дверь. Он сказал, что если она не отсосет ему снова, то он сфабрикует ее анализы, чтобы отправить ее обратно в «Кипарис».

— Кончай играть, — ответила Чайна.
Робертс ударил ее по лицу. Она упала на колени и сделала то, что он просил. Когда она закончила, он сказал:
— Глотай, сука.

«Я скорее, блядь, умру, чем проглочу то, что он совал мне в рот», — вспоминала она позже. Она придержала сперму у себя во рту и выплюнула ее себе на робу. После того, как она написала жалобу и связалась с Американским союзом по защите гражданских свобод, она позвонила в ФБР. Агент посетил тюрьму, взял ту самую робу и допросил Робертса. На следующий CCA отправила Чайну в тюрьму штата, где она содержалась в одиночной камере по размеру «не больше кладовки», и ее никогда не выпускали на прогулки. Она была выпущена из тюрьмы 11 месяцев спустя.

«Если бы я знала, что меня обреют налысо и пошлют в другую тюрьму, где меня засунут в максимально охраняемый изолятор, я бы тогда проглотила», — свидетельствовала она позже. Страшнее, чем одиночка, было осознание того, что если бы она проглотила, то смогла бы закончить курсы автомеханика, которые после выхода из тюрьмы позволили бы ей не жить на улице и не возвращаться к секс-услугам.

«Я бы сглотнула и продолжала сглатывать, пока не получила бы этот кусок бумаги»

CCA отрицала обвинения Чайны, но дело было улажено вне суда за неразглашенную сумму. Робертс также не признал свою вину при допросе ФБР, но Бюро обнаружило, что сперма, обнаруженная на робе Чайны, была его. Робертс в итоге признал себя виновным в сексуальных преступлениях против Чайны и лжесвидетельствовании перед ФБР, и был приговорен к 6 годам заключения в федеральной тюрьме и штрафу в 5 тысяч долларов. У меня не получилось отследить судьбу Чайны. Робертс отсидел свой срок и вышел в 2012 году.

Почти половина от всех обвинений в сексуальном насилии в тюрьмах относится к персоналу. В исследовании Бюро по судебной статистике от 2011 года, тюрьмы CCA показали уровень доказанных случаев сексуального насилия, совершенного охранниками, близкий к уровню в общественных учреждениях. Однако уровень тех же преступлений, о которых было просто сообщено, был в пять раз выше. Другой федеральный доклад обнаружил, что бывшие заключенные частных тюрем в два раза чаще сообщают о сексуальной виктимизации, совершенной персоналом тюрьмы, нежели выходцы из государственных тюрем.

Заключенные тоже домогаются и надругаются над персоналом. Распространенная проблема — это когда заключенные стоят у решетки и мастурбируют на охранниц, находящихся в «ключе». Я видел, что некоторые из рапортов о половом насилии разбираются без замедлений, но также слышал как другие охранницы жалуются, что их дела не двигаются с места (CCA заверяет, что «относится к любым обвинениям в сексуальном домогательстве очень серьезно и соблюдает строгую политику и практику в отношении расследования подобных заявлений»). Однажды я доложил в письменной форме о заключенном, мастурбировавшем перед медсестрой, — за это нарушение он должен был быть переведен в «Кипарис», но этого не случилось. Я постоянно наблюдаю, как мачо-культура тюрьмы не ограничивается разделением на охранников и заключенных — охранники мужского пола по обыкновению игнорируют домогательства к своим коллегам женского пола. «Некоторые сотрудницы носят настолько облегающую одежду, что видно, что у них там под ней. Они спускаются туда, чтобы потрясти своими телесами. Была у нас одна — судилась с компанией, потому что заключенный помацал ее за задницу. Так ты каждый день ею перед ним виляла! Если занимаешься этим, чтобы привлечь к себе внимание, ты его получишь, и если ты не будешь сопротивляться, то получишь даже больше, чем хотела», — поучал Кенни на лекции.

На занятии по «манипуляции заключенными» Кенни рассказал, что когда он был менеджером блока, у них работала охранница, которая ему не нравилась. Многие заключенные тоже ее не любили, и один из них был в особенности «настроен на то, чтобы ее уволили». Одной ночью женщина уснула на стуле в блоке, сказал он. При этом оставив целый уровень открытым. Тот заключенный вылез из своей камеры, вытащил свой пенис и «погулял» в паре десятков сантиметров от ее головы. Через какое-то время заключенного выпустили, и он написал письмо в тюрьму, попросив посмотреть запись с камер наблюдения той ночи. CCA уволили охранницу за сон на работе и оставленный открытым уровень, вспоминал Кенни.

«По поводу него ничего сделать не можем. С этим покончено. Он ушел домой», — сказал Кенни о заключенном (CCA сообщает, что им неизвестно об этом инциденте, и что это бы заставило заключенного отчитаться перед органами правопорядка). «Я поржал, но это так-то страшно. Я не хочу, чтобы что-то плохое случалось с кем-либо», — сказал он, но потом добавил: «Мы тоже хотели до нее докопаться. Он сделал это за нас. Это сыграло на руку нам всем».


Тюремные охранники обыскивают вещи заключенных.

Разламывая на части

На утреннем совещании начальник и помощник директора тюрьмы Паркер наставляют нас по вопросу, о котором уже многое говорилось, лекции велись всю последнюю неделю, — припущенные штаны и самодельная одежда. Они недовольны тем, что ими никто не занимается. Наедине офицеры ворчат, что если начальники не хотят, чтобы заключенные носили отбеленные джинсы вместо голубой робы CCA, пусть конфискуют штаны собственноручно. Почему охранники должны подставлять себя? Паркер, кажется, в курсе этого, и он желает доказать, что он не просто офисный планктон. Его личная цель — стать «лордом бандан» — он снимает запрещенные головные уборы всякий раз, когда их видит.

«Кто-нибудь знает, почему мы не хотим, чтобы они выделялись среди других своей формой?», — спрашивает нас Паркер: «Мы хотим институционализировать их. Вы когда-нибудь слышали этот термин? Мы хотим институционализированных заключенных, а не индивидуализированных. Думаете, это похоже на манипулятивную технику? Так и есть. Но знаете что? Эта система работала все две сотни лет, что у нас существуют тюрьмы. Поэтому мы так и поступаем. Мы не хотим, чтобы они чувствовали себя личностями. Мы хотим, чтобы они ощущали себя, за нехваткой более подходящего термина, стадом. Мы водим их из пункта A в пункт B, пасем в обеденном зале и ведем обратно в стойла. Ясно?»

Паркер рассказывает как ему докучало начальство из DOC. «Они напуганы, мистер Паркер? Вы недостаточно обучаете ваш персонал, мистер Паркер, чтобы они осмелились отобрать одежду у заключенных? Они настолько напуганы, мистер Паркер?», — кривляется он, изображая их.

Его тон становится мягче: «Я не знаю, когда меня осенило в последний раз за прошедшие пару недель, но я на самому деле пекусь об этом учреждении, и я забочусь о каждом из вас. Мне надоело, когда говорят, что сотрудники Уинна не справляются со своей работой. Слова, сказанные пару недель назад, прозвучали очень унизительно: в Уинне не понимают даже основ менеджмента». Некоторые из охранников качают головами. «Кому-нибудь из вас это нравится? Черт побери, мне точно нет».

После планерки все медленно продвигаются по проходу. Эдисон, здоровенный белый надзиратель с бычьей шеей, говорит, что устал от этого «Кумбайя-шлака» (популярная в США песня, традиционно исполняется в лагерях у костра — прим. Newочём). Его сместили с поста в «Кипарисе», когда блоком занялась команда SORT. Намек на то, что он не способен приглядывать за своим собственным отделом, — это, пожалуй, самое сильный удар, который можно ему нанести. «Меня тошнит от этого дерьма. Охрана в этом месте — жалкое зрелище. Они должны укрепить решетки на камерах, поставить новых людей на вышки и снова ввести работу в полях и другие программы для заключенных, чтобы эти дебилы могли не только сидеть на нарах, есть, смотреть телевизор и придумывать новые способы нас одурачить», — жалуется он. В проблемах Уинна он обвиняет «башню из слоновой кости» в Нэшвилле — головной офис CCA. «У этих придурков в голове нет ничего, кроме дебета и кредита».

Сегодня начальник приказал Эдисону присоединиться ко мне и Баклу в «Ясене». Принимать нового охранника в «Ясене» сродни приему гостей в доме, где царит беспорядок. Этим утром, стоя рядом и готовясь к началу рабочего дня, Бакл жалуется на самую рутинную из проблем: некоторые из заключенных не сидят на нарах во время пересчета как положено.

— Как твои бойцовские навыки, Бауэр? — спрашивает Эдисон. Вопрос заставляет меня нервничать. Это прямо противоположно тому, что я пытаюсь здесь делать.
— Не жалуюсь, — отвечаю я.
— Сейчас ты со мной. Сегодня мы устроим этим уебкам день озарения. Я с ними не играюсь. Они у меня сядут как надо.
— Тебе не по нраву эти игры с заключенными, — сочувственно произносит Бакл.
— Именно так, — говорит Эдисон.
— Ты превращаешься в первоклассного ублюдка, когда надо, — говорит Бакл.
— Я — первоклассный майор Пейн, когда требуется.
— То, что как раз и нужно этому месту!
— Я знаю. Тюрьма должна вернуться назад куда-нибудь в 60-е. Дайте нам гребаную PR-24 [полицейскую дубинку] и вручите каждому газовый баллончик. Ты тупишь — тебя бьют. Ты возомнил о себе и тупишь — в тебя стреляют газом и бьют. В любом случае ты понимаешь, где твое сраное место.

Эдисон проработал здесь полтора года. «С моими навыками и в месте, куда я переехал, это была единственная открытая вакансия», — рассказывает он. Армейский рейнджер-ветеран, он успел поработать шефом полиции в маленьком городке. Он говорит, что ушел на пенсию, когда «городской совет стал [его] бояться». «Когда я был копом, те, кто мне попадались, знали: при случае я их легко пристрелю. Я носил с собой не два дополнительных комплекта наручников, а четыре. Когда я шел на работу, я шел на войну. Когда я уходил с работы, я все равно шел на войну. Я носил два комплекта всегда независимо от того, что было одето на мне. Я носил, по крайней мере, один Глок 40 под рукой, и обычно при мне был Глок 45-го калибра на лодыжке. Ну давай, поиграй со мной».

Мы идем по блоку. Он остановился. Мы остановились. «Знаете, что тупо? — спрашивает он. — Я вижу убийц. Я вижу насильников. Я вижу грабителей. И потом я вижу, что подавляющее большинство здесь сидит потому, что были достаточно тупыми, чтобы курить траву слишком близко к школе. Двадцать пять лет, федеральный обязательный срок. А потом ты видишь как кто-то замочил целую, блядь, семью и получил от двадцати пяти до пожизненного, после чего вышел через шесть-восемь лет» (Около одной пятой заключенных в Уинне сидят там за преступления, связанные с наркотиками. За курение запрещенных субстанций около школы обычно дают шесть лет, не 25). Негодование Эдисона по поводу криминализации наркотиков удивило меня: «Итак, где во всем этом гребаная справедливость? И сколько там мы платим за заключенного в день?»

«Проверка!» — кричит женщина из «ключа». Я отпираю дверь помещения B1, и Эдисон заходит внутрь. Один из заключенных чистит зубы над раковиной. «Марш к своей койке!», — рявкает Эдисон. Заключенный продолжает стоять к нему спиной. «Или тебе в «Кипарис» захотелось?» — говорит Эдисон, подходя поближе. «Наружу!» — орет он, указывая на дверь. Неужели он и в самом деле отправит заключенного в карцер за это?

Заключенный выходит, не прекращая чистить зубы. «Этот чувак заводится из-за всякой хрени» — говорит он, помахивая зубной щеткой. Комочек пасты приземляется на висящую на стуле куртку Эдисона.

«Ну давай! Покажи мне свою тупость! Давай!», — орет Эдисон, поворачивая свою кепку козырьком назад. «Ну же, пожалуйста, окажись настолько тупым, чтобы до меня дотронуться. Ты у меня и так уже отправляешься в „Кипарис“». Заключенный продолжает чистить зубы. Я прохожу по помещению и провожу пересчет зэков. «Закончится все тем, что этому ненормальному надерут задницу», — говорит один из заключенных, мимо которых я прохожу. «Твой напарник напрашивается на то, чтобы его закололи».

Я не могу сосредоточиться на пересчете; мне хочется просто оказаться подальше отсюда.

Когда мы оказываемся снаружи, все заключенные подходят к решеткам и орут на Эдисона. «Хотите стать следующими?» — кричит он в ответ. «Назад, к стене!» Они не двигаются с места. «Вы все отправитесь в „Кипарис“!»
«Отсоси!»

В блок заходят капитан и сержант. Капитан приказывает Эдисону отойти, чтобы он смог поговорить с заключенными и постараться разрядить обстановку. «Все это дерьмо с усмирением», — бормочет мне Эдисон. «Да уж, мы знали, как усмирить их во Вьетнаме. Сбрасывали на них гребаную пятисотку. Это очень усмиряет».

Капитан велит Эдисону следовать за ним. «Как будто тут и так все недостаточно белые и пушистые», — говорит мне Эдисон перед тем, как уйти.

Сержант по имени Кинг отводит меня в сторону. «Я с тобой, если что, братан», — говорит он. Ранее я слышал, как он жалуется, что начальники недостаточно поддерживают охранников. «Никогда и не думай, что я против тебя. Потому что я любого вырублю, если придется. А потом мы напишем в рапорте, что он пытался убить меня и это все была самооборона. Ха!»

Кинг работает в Уинне только 5 месяцев, но он 8 лет отслужил в других исправительных учреждениях. В детстве он отбыл срок в колонии для несовершеннолетних. Как и Эдисон, он служил в армии и считает, что служба сделала из него человека. Отслужив 22 года, он устроился на работу в техасскую колонию для несовершеннолетних. Однажды он велел одному парню уйти с баскетбольной площадки, на что тот схватил его за горло и попытался удушить. «Я из него чуть душу не вышиб. 16 лет, метр девяносто. Но как только ты поднимаешь на меня руку, ты больше не пацан, ты мужчина. Я вдарил ему аперкотом и начальник колонии сказал: „Я настоятельно рекомендую Вам подать в отставку, сержант.“ Я знатно отмутузил того парня».
— Да ладно! — хмыкает Бакл.
— Снес начисто все это, — проговорил он, указывая на свою челюсть и рот.
— Да ладно!


Рисунок в тюремном холле.

Розовые очки

Во время переклички я считаю тела, а не лица. Если бы я стал смотреть им в лица, мне пришлось бы вести счет, одновременно подбирая должную степень жесткости и дружелюбия во взгляде на каждого из заключенных. Когда я захожу в помещение, моя задача — идти быстрыми, широкими шагами, по-армейски, стараясь придать себе вид жесткого человека. Я тренировал походку перед зеркалом, потому что заключенные каждый день отпускают комментарии о какой-нибудь детали, о которой я раньше и не подозревал. Иногда они свистят, когда я прохожу мимо. В повседневной жизни я стараюсь воздерживаться от каких-либо деталей, присущих мачо. Здесь же я воздерживаюсь от всего, что носит хотя бы отдаленный женственный характер. Когда я провожу пересчет, я сжимаю тело, чтобы не вихлять бедрами. Я набираюсь смелости для блока А1. По какой-то причине заключенные из этого блока всегда проверяют меня, и, когда я прохожу мимо, кто-то из них отпускает шуточку про мои «трусики». «Тебе нравится этот член. Тебе нравится этот член», — напевает кто-то, когда я прохожу рядом. Я не обращаю внимания. Другой говорит, что я выгляжу как модель. Я притворяюсь, что не слышал его. На обратном пути я снова слышу: «Тебе нравится этот член. Тебе нравится этот член».

Так продолжалось неделями, но в этот раз что-то пошло не так. Я прекратил счет и вернулся к парню, кричавшему мне, черному мужчине лет тридцати с чем-то, в розовых солнцезащитных очках, с покрытой татуировками шеей. «Что ты мне сказал?», — ору я.
— Я ничо не говорил.
— Вы всегда так говорите! Ты всегда уделяешь мне столько внимания, может, тебе нравится член! Сучья жопа!
— Че ты сказал?
— Может, ты любишь члены! — в ярости ору я.
— Он понятия не имеет, какую ошибку только что совершил, — говорит один из заключенных.

Когда мы завершаем подсчет, я возвращаюсь в камеру Розовых очков. «Скажи мне свой номер», — говорю я ему. Он отказывается. «Номер! Живо!»— кричу я во всю глотку. Он не отвечает. Я узнаю его имя у другого офицера и записываю его в лист совершивших нарушения за сексистские высказывания. Он говорит, что подаст на меня жалобу в соответствии с PREA.

Я пытаюсь успокоиться. 10 минут спустя мое сердце по-прежнему отбивает марш. «Ты в порядке, сержант?» — спрашивает меня один из заключенных. Постепенно моя ярость уступает место стыду; я иду в туалет и сажусь на пол. Откуда взялись эти слова? Ведь я даже кричу очень редко. Я не гомофоб. Или гомофоб? Я чувствую себя разбитым в пух и прах. Я возвращаюсь к А1 и зову Розовые очки к решетке.

— Слушай, просто хочу, чтобы ты знал, что я нормально ко всем вам отношусь, — говорю я. — Думаю, многие из вас отбывают более долгие сроки, чем вы того заслуживаете. Я не как остальные парни, понятно?
— Ладно, — отвечает он.
— Но, знаешь, когда люди неуважительно ко мне относятся без всякой на то причины, я не могу просто смириться с этим — сечешь, что я имею в виду?

Он пытается сказать, что не издевался надо мной, но я непреклонен. «Слушай, заключенные будут нести всякую херню про тебя», — говорит он.
— Но ты не хочешь, чтобы я тоже самое говорил про тебя, так?
Заключенные в изумлении пялятся на нас.
— Я тебя понимаю, — произносит он. — Ты пришел сюда и разговариваешь со мной по-мужски. И я извиняюсь. У меня к вам, офицерам, никаких предъяв. Понимаешь? Я знаю, вам надо на жизнь зарабатывать. Вам выжить надо. Все эти слова вас оскорбляют. Понимаю. Я к тому, что.. Я песню пел, а ты, наверное, не так это все понял. И у тебя сорвало крышу.

Он прав. В чем-то мое пребывание здесь напоминает мне годы в старшей школе, когда меня задирали из-за моего роста и любви к чтению, и называли извращенцем.

Я рву дисциплинарный рапорт о его поведении и выкидываю его в мусорку. Когда я возвращаюсь для следующего подсчета, никто не обращает на меня внимания.

Человек ранен

Однажды в «Ясене» несколько заключенных принимаются кричать «Человек ранен! Человек ранен!» Мэйсон, крупный мужчина, лежит на своей койке в С2, положив правую руку на обнаженную грудь. Его глаза закрыты; он медленно качает левой ногой взад-вперед.

«Мы только положили его на койку. Он упал со своей гребаной кровати только что, братан», — говорит мне заключенный. «Он нехило ебнулся». Я по рации прошу прислать носилки.

Мэйсон начинает плакать. Его левая рука сжата в кулак. Его спина согнута дугой. «Мне страшно», — одними губами говорит он. Кто-то на секунду накрывает его ладонь своей рукой: «Я знаю, сынок. Они сейчас придут посмотреть, что с тобой приключилось».
Наконец-то приносят носилки. Медбратья и санитары двигаются медленно. «Нельзя было отправлять его обратно сюда», — говорит мне один из заключенных. Ранее сегодня Мэйсон играл в баскетбол и рухнул на землю от боли, объясняет он. Он пошел в медпункт, где ему сказали, что у него жидкость в легких.

Трое заключенных подняли Мэйсона и положили его на носилки. Когда двое из них уносят его, он скрашивает руки на груди, словно мумия.

Несколько часов спустя его вернули в камеру.

Спустя несколько дней я вижу, как Мэйсон плетется, едва переставляя ноги, обнимая руками туловище. Я говорю ему сесть на мой стул. Он садится и сгибается пополам, кладя голову на колени. Он говорит, что чувствует «пульсирующую боль в груди». Мы вызываем носилки. «Они сказали, что у меня жидкость в легких, и не отправляют меня в больницу», — говорит он. «Это полная херня».

Оказывается, медсестра в блоке; она раздает таблетки. Я говорю ей, что Мэйсона по-прежнему приводят в лазарет, но не отправляют в больницу. Она настаивает, что с ним «ничего серьезного». «Когда я видел его на прошлой неделе, он готов был вот-вот потерять сознание», — говорю я. «Он страшно мучился».
Она искоса смотрит на меня. «Но доктор все равно не отправит его в больницу только из-за этого».

Отправь они его в больницу, CCA пришлось бы платить за его лечение, что представляет собой дилемму для коммерческой организации. Даже короткий период пребывания в больнице представляет собой существенные траты для заключенного, который приносит компании около 34 долларов в день. И это не считая стоимости содержания двух охранников, которые должны присматривать за ним. Медицинское обслуживание в тюрьме тоже достаточно дорого. ССА не отчитывается о своих расходах на здравоохранение, но в стандартной тюрьме это вторая по величине статья расходов после расходов на содержание персонала. В среднем, луизианские тюрьмы тратят на здравоохранение 9% своего бюджета. В некоторых штатах показатели могут быть выше; к примеру, 31% тюремного бюджета калифорнийских исправительных заведений. Согласно бюджетному управлению Луизианы, около 40% заключенных в Уинне страдают от хронических заболеваний — диабета, сердечно-сосудистых заболеваний, астмы. Примерно 6% являются носителями инфекционных болезней — СПИДа или гепатита С.


Заключенные в очереди за таблетками.

Однажды я познакомился с безногим человеком в инвалидной коляске. Его зовут Роберт Скотт. (Он дал согласие на использование его настоящего имени.) Он находится в Уинне 12 лет. «Когда я попал сюда, я ещё был ходячим», — рассказывает он. «Я мог ходить, и у меня были все пальцы». Я заметил, что он носит перчатки без пальцев, из которых ничего не торчит. «В январе мне ампутировали ноги, а в июне пальцы. С гангреной шутки плохи. Я все ходил в лазарет и говорил: „У меня болят ноги. У меня болят ноги.“ А мне говорили: „У тебя вообще ничего нет. Не вижу ничего плохого.“ Они мне не верили или реагировали грубо — „Не верю, что ты приходишь сюда, потому что болен“».

В его медицинских записях видно, что за четыре месяца он по крайней мере девять раз обращался к врачу. Он жаловался на точечную боль в ногах, отеки, гнойные выделения и жуткую боль, не дававшую уснуть. Когда он приходил в лазарет, врачи предлагали ему ортопедические стельки, пластыри для удаления мозолей и Мотрин. Он сказал, что однажды показал смотрителю свои отекшие ноги с гнойными подтеками. На судебном процессе против CCA, Скотт утверждал, что однажды медсестра сказала ему: «С вами все в порядке. Если вы снова обратитесь за медицинской помощью, то получите дисциплинарный выговор за симуляцию». Он подавал письменное прошение о переводе в больницу для независимого обследования, но оно было отклонено.

Со временем онемение распространилось на его руки, но лазарет по-прежнему отказывался лечить его. Кончики пальцев его рук и пальцы ног почернели и выделяли гной. В лазарете обеспокоились тем, что он может быть заразен. Однажды бессонница Скотта не давала уснуть одному из других заключенных, и тот пригрозил убить его, если его не переведут на другой ярус. Возникшая перепалка привлекла внимание персонала и его решили доставить на обследование в местную больницу.

«Но, когда мне отрезали ноги, никто не пришел и не сказал: „Прости, Роберт“. Я и так настрадался сполна. Просто будучи за решеткой». Сейчас он судится с CCA за халатность, выдвигая обвинения в том, что лазарет отказывал в медицинской помощи, так как в тюрьмах недостаточно квалифицированного персонала, что прибыльно для компании.

«Как вы думаете, в какой области мы, как представители тюремного бизнеса, в первую очередь получаем нападки?, — спрашивает нас на планерке Уорден Паркер, заместитель начальника тюрьмы, — в медицине! Даже, если у заключенного всего лишь насморк, он имеет право быть доставленными к специалисту, который вылечит этот его насморк». Его голос приобретает скептический оттенок. «Верите или нет, закон обязывает нас заботиться о них».

Это правда: В соответствии с постановлением Верховного суда на основании Восьмой поправки, тюрьмы обязаны предоставлять заключенным надлежащее медицинское обслуживание. Однако CCA находит способы уклонения от этих обязательств. В тюрьмах других штатов, куда Калифорния направляет некоторых заключенных, не принимаются заключенные старше 65 лет, психически больные, или имеющие серьезные заболевания, вроде ВИЧ. Контракт с тюрьмой компании в Айдахо определяет основные критерии при приеме новых заключенных как «отсутствие хронических психических заболеваний или необходимости в медицинской помощи». Контрактами некоторых тюрем CCA в Теннесси и на Гавайях предусмотрено, что штат будет оплачивать расходы на лечение ВИЧ. Подобные исключения позволяют CCA заявлять о собственной экономической эффективности, в то время как налогоплательщики берут на себя оплату медицинского обслуживания заключенных, которых корпорация не собирается принимать или лечить.

В 2010 году корпорация вместе с Иммиграционной и таможенной полицией урегулировала федеральный иск, поданный Американским союзом защиты гражданских свобод, утверждавшим, что нелегальные мигранты, содержащиеся на одном из объектов CCA, не получают надлежащей медицинской помощи. (CCA не признали никаких нарушений). В одном из редких случаев, когда дело дошло до суда, корпорацию признали виновной в нарушении 8-й и 14-й поправок и обязали выплатить $235 000 заключенному, чья сломанная челюсть держалась на проволоке в течение 10 недель. (На глазах у надзирателей он самостоятельно снял проволоку кусачками для ногтей). Суд присяжных тогда писал, что они надеются на то, что их решение станет посланием, которое «пронесется эхом по коридорам ваших корпоративных офисов, как и по корпоративным жилым комплексам». (CCA обжаловали решение и отсудили неизвестную часть суммы.)


Источник: журнал Prison Legal News; анализ журнала Mother Jones исков к CCA в период с 1998 по 2010 год.

Кроме того, CCA получает иски, связанные с врачебной халатностью по отношению к беременным заключенным. В 2014 году они урегулировали дело на $690 000, связанное со смертью ребенка заключенной в окружной тюрьме в Чаттануге, Теннесси. Когда у пострадавшей начались схватки, ее на три часа оставили в камере без матраса истекать кровью прямо на пол. После того, как женщина обратилась за помощью, в течение пяти часов никто не вызывал скорую. Вскоре после этого ее новорожденный ребенок погиб. На слушании в суде смотритель заявил, что на кадры с камер наблюдения не показывают никаких признаков чрезвычайной ситуации. Однако, кадры не были продемонстрированы, поскольку, по утверждению CCA, они были случайно стерты. Суд обвинил CCA в уничтожении вещественных доказательств.

CCA урегулировала другой иск на $250 000 после того, как беременная женщина, содержавшаяся в тюрьме Нэшвилла жаловалась на вагинальное кровотечение и сильные боли в животе. Она сказала, что медицинский персонал потребовал «доказательств», поэтому ее поместили в одиночную камеру и отключили воду, чтобы потерю крови можно было «отследить». По ее словам, для облегчения боли ничего не было сделано, в то время как она переживала схватки, заполняя кровью унитаз. На следующее утро на нее надели наручники и доставили в больницу, где врачи обнаружили, что шейка матки уже раскрыта. На глазах у надзирателей она родила, и ее немедленно усыпили. Когда она проснулась, медперсонал принес ей мертвого младенца. По ее словам ей не позволили позвонить семье, и не сказали куда забрали тело ее сына.

По крайней мере 15-и врачам из Уинна предъявляли иски за некачественное медицинское обслуживание. Их берут на работу в тюрьмы даже после наложения государственного взыскания за неправомерные действия. Один из них, Айрис Кокс, был принят на работу в 90-е, после того, как действие его лицензии было временно приостановлено за то, что он выписывал себе рецепты, сидя на транквилизаторах. Пока Марк Синглтон работал в Уинне, коллегия медицинских наблюдателей Луизианы, обнаружила, что он не смог «придерживаться стандартов медицинского обслуживания» на предыдущей работе в Нью-Мексико. Ему был назначен испытательный срок, однако CCA позволило ему работать дальше. CCA приняла на работу Степана Куплески после того, как его лицензия была временно отозвана за оформление рецептов на болеутоляющие для одного из родственников в отсутствие медицинских показаний. Роберт Кливленд продолжал работать в Уинне, после того как был поставлен на испытательный срок за участие в схеме откатов с компанией по продаже инвалидных кресел. Позже он был подвержен взысканию за выписывание наркотиков дома и в автомобиле. (Не ясно, работал ли он в Уинне на тот момент. CCA утверждает, что все доктора в Уинне имеют «надлежащие полномочия».)

Данные, собранные журналом Prison Legal News о более чем 1 200 исках против CCA, показывают, что 15% из них связаны с медицинским обслуживанием. (Этот пример не включает полный список исков против корпорации; только в 2010 году на CCA подавали в суд 600 раз, в то время как в период с 1998 по 2008 год исков было также 600.) Так как большинство заключенных не могут позволить себе нанять адвоката, победа в суде для них почти исключена. Когда я запросил публичные записи из нескольких штатов о более свежих исках против CCA, корпорация вмешалась, утверждая, что список дел, включающий обвинения в медицинской халатности, смерти по неосторожности, нападении и применении силы, «представляет собой коммерческую тайну».

Примирение с Розовыми Очками воодушевило меня. Каждый раз, когда возникала проблема с заключенным, я применял такой же подход, и время от времени мы стукались кулаками, чтобы высказать взаимоуважение. Однако такие прорывы мимолетны. В настоящий момент они воспринимаются, как проблеск того, что мы способны высоко ценить человечность друг друга, однако я начинаю понимать, что наше положение делает это практически невозможным. Мы можем болтать и смеяться через прутья решетки, но мне неизбежно приходится следить за собственным авторитетом. Мои обязанности всегда будут в том, чтобы пресекать в них один из основных человеческих порывов — тягу к большей свободе. День ото дня, заключенных, которые расположены ко мне дружелюбно, становится все меньше.

Есть исключения, такие как Ларек, но я знаю, что если лишу его привилегий, которыми мы с Баклом его наделили, то и он превратится во врага.

Мои приоритеты изменились. Относиться к каждому, как человеку, требует слишком больших затрат энергии. Всё больше и больше я фокусируюсь на том, что не собираюсь уступать. Я бдителен; я прихожу на работу готовым к тому, что люди будут меня освистывать, или бежать на меня, или угрожать ударить меня по лицу. Я не показываю ни страха, ни раскаяния. Иногда заключенные зовут меня расистом, и это задевает, но я стараюсь не дергаться так сильно, как только могу, поскольку иначе я выдал бы свою слабость, ту кнопку, на которую можно нажать, когда они хотят меня согнуть.

Почти каждый день достигает пика крещендо отчаяния, потому что заключенным нужно идти куда-то вроде юридической библиотеки, класса подготовки к экзаменам средней школы, профессионально-технических курсов, группы злоупотребления наркотиками и алкоголем, но эти программы отменены, или заключенных слишком поздно выпускают из блоков. Заключенные говорят мне, что в других тюрьмах есть четкое расписание. «Двери открывается и все идут по своим делам», — рассказывает заключенный, побывавший в разных тюрьмах штата. Здесь же, здесь нет расписания. Мы ждем сигнала по радио; тогда мы позволяем заключенным выйти. Они могут выйти поесть в 11 часов, а могут в 3 часа. Может быть будут школьные занятия, а может и нет. Прошли годы с тех пор, как в Уинне было достаточно персонала, чтобы использовать большой двор. Мы часто этого не делаем. Буфет и библиотека почти всегда закрыты. У нас просто не хватает надзирателей, чтобы за всем уследить.

Надзиратели разделяют это отчаяние с заключенными, которые, по их словам, понимают, что мы не в состоянии решить проблемы, существующие на уровне руководства. Тем не менее, две группы людей по-прежнему замкнуты, как солдаты в битве и в войне, в которую никто из них не верит.

Каждый раз, когда я открываю двери, я требую, чтобы они предъявляли пропуска и своим телом блокирую поток людей. Некоторые просто прорываются.

Я хватаю одного. «Вернись назад!», — кричу ему, — «Я запишу тебя прямо сейчас, если ты не вернешься назад. Ты меня слышал?»

Он возвращается назад, сверля меня глазами. «Белый чувак всегда на пути у нигера, сука», — говорит он. Я закрываю дверь, игнорируя его. «Тебе лучше съебаться отсюда, пока я всех вас не прикончу», — кричит он на меня. «Ты еще зелен, как ебучий шакал!»

Я устал.

Заключенный ходит около «ключа». Бакл следует за ним и зовет меня, чтобы я его остановил. Я преграждаю заключенному путь. Я его знаю, такой с мини-дредами. Честно говоря, я чувствую угрозу каждый раз, когда вижу его. «Сюда», — говорю я, указывая туда, откуда он пришел. Он пытается пройти мимо. «Сюда!», — командую я ему. Он разворачивается и медленно уходит. Я иду прямо за ним. Он останавливается, разворачивается ко мне, вскидывает руки и кричит: «А ну прочь с дороги, пёс!», — я знаю, что он меня проверяет. Я открываю дверь его яруса. Он входит, стоит там и не отводит от меня ожесточенного взгляда. Я хватаю дверь и резко ее захлопываю — бах! — прямо ему в лицо.

Я разворачиваюсь и делаю шаг в толпу слоняющихся заключенных. «Ты сдохнешь, ублюдок!», — кричит он мне вслед. Я останавливаюсь и разворачиваюсь. Он просто смотрит. Я хватаюсь за радио на своем плече и выдерживаю паузу. Думал ли я когда-нибудь, как поступлю случись что-либо подобное? Я знаю, как нажимать на кнопку и говорить по радио, но кого мне вызвать? Я вспомнил о Кинге, охраннике, который разбил челюсть ребенку. «Сержант Кинг, не могли бы вы спуститься в „Ясень“?», — говорю я себе в плечо.
— Иду.
Когда он прибывает, я зову его на уровень B1. И нахожу Мини-дредса.
— Его надо закрыть, — говоря я, глядя ему в глаза.
Кинг заковывает его. Я говорю Кингу, что он угрожал моей жизни. Его надо отправить в изолятор.
— Что случилось? Я такого не базарил! — кричит заключенный. Я ухожу.

Я возвращаюсь, чтобы разогнать остальных по их уровням. «За что ты закрыл его?», — спрашивает меня один заключенный. «Чувак скоро должен был пойти домой!», — кричит другой. «Теперь дом ему точно не светит». Я покидаю их, не поддаваясь давлению. Где-то в голове, однако, звучит голос: «Ты видел, чтобы он что-то говорил? Разве ты не стоял к нему спиной? Ты уверен, что ты слышал, то что слышал?» На самом деле, это ничего не значит. Он хотел унизить меня, и мне уже пора было хоть кого-то бросить в «дыру». Они должны знать, что я не слабак.

Одним утром «Ясень» пропах фекалиями. На D2 жидкое дерьмо выходит наружу из душевого слива и разбегается по всему уровню. «И так уже больше 12 часов», — говорит один из заключенных.
— Чувак, у вас червяки и прочая хуйня на полу. Я серьезно.
— Это нарушение предписаний по здоровью и безопасности!
— Чел, это жесткое и необычное наказание!

Вы позволяем заключенным выйти на небольшую уличную площадку. Пока они расползаются по своему уровню, я вижу, как большая группа на уровне A1 куда-то побежала. Бакл захлопывает двери уровня наглухо и объявляет Голубой код по радио. Двое сцепились, прижавшись телами к решеткам. Каждый держит заточку в руке, при этом другой рукой удерживая другого от удара. Капли крови пачкают пол. Вокруг все на удивление спокойно. Заключенные стоят рядом и смотрят, не проронив ни слова.

— Прекратить, — безучастно говорит Бакл. — Прекратить.
Два соперника общаются друг с другом очень тихо, практически шепотом.
— Давай, — шепчет один. — Давай, здоровяк.
— Я тебе уебу как ты тогда мне.
Они продолжают бороться.
— Прекратить! — орет Бакл.
— Ну же! — кричу я, чувствуя себя безмерно бессильным.

Мы — Бакл, мисс Прайс, внештатный работник CCA и я — стоим всего в полуметре от них, разделенные решетками, и смотрим как эти двое направили ножи друг на друга.

Один вырывает свою руку, замахивается, и его заточка углубляется в шею другого. Мое дыхание замирает на секунду, и я издаю звук удушения. «Она совсем не острая, здоровяк», — говорит тот, которого только что ударили ножом: «Дай-ка я покажу, что значит острый».

Бакл просовывает руку через решетки и берет ударившего за его капюшон, пока другой заключенный пытается вырваться. В этот раз другие заключенные начинают шуметь. «Мужик, ты его так убьешь!», — кричит один Баклу. Бакл отпускает заключенного, и двое сваливаются на пол, приземляясь в прыжке от унитаза, который мы не видим из-за короткой стены. Они продолжают ворошиться в драке. Замахиваются и бьются руками. Один из заключенных подходит к писсуару в полуметре от них и писает, пока они дерутся.


Заточка

Их драка продолжается около четырех минут, пока не приходит кто-то из SORT с перцовым баллончиком. «Не двигаться, суки», — лает он на них: «Всем лежать, блядь!» Он распыляет газ на тех двоих, когда они все пытаются ударить друг друга. Одного, у которого не хватает кусочка на ухе, везут в больницу. Другой отправляется в изолятор.

Запах перца испаряется, но запах дерьма никак не уходит. До тех пор, пока в полдень кто-то не приходит, чтобы починить туалеты и обнаружить заточку, застрявшую в канализации.

Позже я пересказываю сержанту как один из заключенных тыкал нож в шею другому заключенного.
— Ты из этого что-то вынес? — спрашивает он.
— Нет, если честно.

Заключенный мог перерезать второму горло, если бы хотел, говорит он. Но он этого не сделал. «Оба боятся. По этой причине они и делают себе заточки. Потому что они боятся».

Проверка

В конце моей смены я бодро иду по темному проходу. Я с облегчением иду домой, но после двух недель работы надзирателем на постоянной основе, я боюсь так, как не боялся сначала. Чем дольше я здесь работаю, тем у большего числа людей есть на меня обиды. Когда я иду по проходу, заключенные выходят и проходят в разные части тюрьмы, а я не вижу вокруг ни одного охранника. У меня нет радио — я обязан отдавать его охраннику, который меня отпускает. Я видел пленку с камер скрытого наблюдения, и я сомневаюсь, что съемка будет достаточно четкой, чтобы опознать того, что может прыгнуть на меня в этой темноте.

Ворота перед выходом закрыты и я меня отправляют через зону посещений. Здесь 20 или около того охранников с моей смены сидят за столами, хмурые. Два заключенных подают пиццу. Нас заперли на собрании работников компании. Заместитель начальника тюрьмы Паркер здесь. Начальник отдела безопасности. Кадровики. Я беру кусок пиццы и сажусь, раздраженный.

«Сколько людей здесь проработали меньше года?» — спрашивает Паркер. Я поднимаю руку. «У вас, наверное, было много плохих дней? Мы это изменим. Для этого нам всем надо работать вместе. Действительно надо. Пока мы остаемся хорошей командой и помним, что плохие ребята — это те, которые здесь 24 часа в день, 7 дней в неделю, которым нельзя уйти.»

На стене висит картина, на которой черный ребенок и белый ребенок лежат на животах на траве на склоне холма и смотрят на радугу. Рядом еще одна фреска, на которой лев и тигр продираются через американский флаг, а наверху летит белоголовый орлан. «Метод ССА» написано сверху.

«Компания посмотрела на происходящее, и они поняли, что нам нужно немного лучше относится к работникам в Уинне. Я не скажу, что мы махнули волшебной палочкой, и каждый выйдет отсюда и пойдет покупать новые машины, но почасовая зарплата для охранника поднимется до 10 долларов в час. Поэтому поздравляю всех, находящихся в этой комнате», — Он начинает хлопать и несколько человек присоединяются без энтузиазма. «Это станет одним из тех моментов, которыми мы будем гордится», — говорит он.

«Кто-нибудь значит, что такое АСА?», — спрашивает Паркер. «Вы когда-нибудь слышали “Скоро придет АСА. Оооу! Скоро АСА. Пора паниковать! Нажимай на кнопку тревоги!”»
— Американская ассоциация исправительных учреждений, — кто-то отвечает.

— Хорошо, почему мы волнуемся об АСА?, — спрашивает Паркер.
— Нам нужна наша работа. Нам надо пройти проверку.
— Что-то в этом духе. Годы, годы назад, мне кажется, это было в 1870-ом, один мэр был расстроен тем, что он считал наказанием, несоразмерным преступлению, — поучает Паркер. — Поэтому он собрал небольшую группу людей, которые ходили и проверяли тюрьмы и условия в тюрьмах, чтобы удостовериться, что с людьми, заключенными там, не обращались жестоко. Спустя время они начали создавать сложный процесс проверок. Поэтому третье лицо, у которого, так сказать, нет ставок в игре, приходит и смотрит, как мы обращаемся с нашими заключенными. И они ставят нам печать “Вы обращаетесь с ними надлежащим образом.”»
— Таким образом, когда мы пойдем в суд и заключенный скажет, “Ой, они заставляли меня есть пиццу из Pizza Hut. Это наказание, несоразмерное преступлению. Это должна была быть пицца из Domino!”, — когда мы пойдем в суд, мы достанем наши документы из АСА и скажем “Эй, посмотрим, вот как мы готовим нашу еду. Мы готовим еду на нашей кухне в соответствии с этими стандартами.”

АСА это торговая ассоциация, но это и самое близкое, что у нас есть к национальному регулирующему органу для тюрем. Более чем 900 государственных и частных исправительных учреждений и центров содержания под стражей аккредитованы по их стандартам. Уинн был первой аккредитованной тюрьмой в Луизиане. Вскоре после того, как Т. Дон Хутто соосновал ССА, он стал президентом АСА.

На протяжении следующих нескольких недель заключенные перекрашивали каждый блок в ходе подготовки к проверке АСА. Ремонтник измучился, пытаясь починить сломанную вентиляцию, сантехнику и двери в камерах и на этажах. («Мы не владеем объектом», — ответил мне представитель ССА, отметив, что DOC был ответственен за основные проблемы с обслуживание в Уинне. В контракте ССА прописано, что они ответственны за рутинное и превентивное обслуживание.)

В ожидании проверки, я прочел нормы АСА. Как проверяющие отнесутся к тому, что камеры в сегрегации по крайней мере на 1,85 квадратных метров меньше необходимого? Или к тому, что заключенным отводится только 10 минут на прием пищи вместо предписанных 20? Уинн не выполняет многие требования и рекомендации АСА: у нас редко когда заняты все требуемые должности; зарплата охранников несравнима с зарплатой государственных надзирателей; охранники редко когда используют металлодетекторы на входе в блоки; заключенные часто не получают ежедневного часового доступа к зоне для упражнений; еда в предотвращении самоубийств содержит меньше калорий, чем требуется; в жилых помещениях недостаточно туалетов. (В АСА не ответили на просьбу о комментарии.)

Хотя опять же, за последнюю проверку АСА, в 2012 году Уинн получил почти идеальную оценку в 99%, ту же оценку он получил за предыдущую проверку тремя годами ранее. По факту, средняя оценка ССА по всем аккредитованным тюрьмам также составляет 99%.

Утром в день проверки мы поднимаем всех и говорим им заправить кровати и снять фотографии женщин со шкафчиков. Два хорошо одетых белых мужчины заходят в «Ясень» и медленно делают круг по этажу. Единственный вопрос, который они задают нам с Баклом, это как нас зовут и чем мы занимаемся. Они не проверяют учетный журнал и не сверяют наши записи с пленкой с камер. Если бы они это сделали, они бы узнали, что некоторые камеры не работают. Они не проверяют двери. Если бы они это сделали, они бы увидели, что их приходится открывать вручную сильно дергая, потому что большинство переключателей не работают. Они не проверяют пожарную сигнализацию, которая автоматически закрывает противодымные проемы над помещениями, чтобы открыть некоторые из которых, их приходится взламывать двум охранникам. Они не просят пройти в помещение. Они не разговаривают с заключенными. Они делают один круг и уходят.

Спустя почти двадцать лет, Ларька должны выпустить на свободу. Ему осталось всего шесть недель, потом он имеет право на досрочное освобождение «за хорошее поведение». Как кто-то возвращается в мир после двух десятилетий за решеткой, не имея там друзей или денег? Его первым шагом, рассказывает он, будет приют, до тех пор, пока он не встанет на ноги. Он пока еще не знает, куда он пойдет. Он говорит мне, что не хочет считать дни. «Это меня нервирует. Начинается тревожность. Голова начинает все время работать и думать о вещах. Как я это сделаю? Как я это сделаю? Это приводит к паническим атакам. Выйду когда выйду».

Но мечты закрадываются ему в голову. «Я куплю себе большую бутылку Каопектата (лекарство от диареи — прим. Newoчем), большой немецкий шоколадный торт, 20-литровую упаковку молока», — рассказывает он. «Просто чтобы избавиться от этого, вот что я тебе скажу». Мы на улице, разговариваем через забор, он в маленьком дворе, я на проходе в «Ясень». «После этого, я хочу блюдо с морепродуктами, настоящее блюдо с морепродуктами размером с кухонный стол, только для нас с мамой. Когда попаду домой, все ради мамы».

Он кладет руку на забор и наклоняется. «Я вот что говорю, парень: Я просто хочу повеселиться. И веселье не значит я-попадаю-в-неприятности веселье. Веселье значит просто удовольствие от жизни. Я хочу иметь возможность снять свою блядскую обувь и носки и ходить по песку. Я хочу иметь возможность выйти на улицу в шортах и домашних тапочках и стоять под дождем и просто —» он разводит руки, поднимает лицо к небу и открывает рот. «Вот по этому я скучаю. Ты не можешь здесь этого делать. Все, что я хочу сказать: Когда меня выпустят, я не хочу больше выпячивать грудь. Это больно. Я тащил этот вес на плечах 20 с чем-то лет, и я готов скинуть его, потому что это тяжелая ноша».

Автор: Шейн Бауэр — автор статей об одиночном заключении, милитаризации полиции и Ближнем Востоке. Вместе с Сарай Шоурд и Джошуа Фатталом он написал книгу «Луч света в темном царстве» («Sliver of Light»), в которой рассказывается о том, как он провел два года в иранской тюрьме.
Оригинал: Mother Jones.

Перевели: Оля Кузнецова, Влада Ольшанская, Никита Пинчук, Юрий Гаевский и Александр Поздеев.
Редактировали: Артём Слободчиков и Егор Подольский.