Общество

Мир без работы — хорошо это или нет?

admin
Всего просмотров: 331

Среднее время на прочтение: 30 минут, 18 секунд

1. Янгстаун, США

Мир без работы — до сих пор лишь футуристическая идея для большинства американских штатов, но она уже стала частью истории города Янгстаун, штат Огайо. Даже если ночью разбудить любого жителя города, он легко назовет день, когда это случилось — 19 сентября 1977 года.

На протяжении почти всего XX-го века металлургические комбинаты Янгстауна так процветали, что город стал образцовым примером американской мечты, претворенной в жизнь — в нем был один из самых высоких в стране средний уровень дохода и количество собственников жилья. Но когда после Второй Мировой войны производство перенесли за границу, заводы Янгстауна понесли потери, и в тот серый сентябрьский день 1997-го компания по изготовлению стальных листов и труб (Youngstown Sheet and Tube) объявила о закрытии своего основного завода (Campbell Works mill). За 5 лет город потерял 50000 рабочих мест и 1,3$ миллиарда в пересчете на зарплаты. Последствия были настолько серьезными, что для этого экономического спада был введен специальный термин – районная депрессия.

Янгстаун изменился не только из-за экономических потрясений, но также из-за психологического и культурного упадка. Стали распространены депрессия, насилие в семье и суициды; за 10 лет число пациентов в местном центре психического здоровья увеличилось втрое. В середине 90-х в городе построили 4 тюрьмы, хотя обычно в этой индустрии редко наблюдается рост. В то время одним из немногих проектов для строительства в центре города был музей, посвященный исчезнувшей металлургической промышленности.

Этой зимой я ездил в Огайо, чтобы посмотреть, что произойдет, если технологии заменят бóльшую часть человеческого труда на постоянной основе. Я не рассчитывал на экскурсию в автоматизированное будущее. Я поехал туда, потому что для жителей страны Янгстаун стал нарицательным обозначением сокращения рабочего класса, местом, где средний класс XX-го века превратились в музейный экспонат.

Джон Руссо, профессор Государственного Университета Янгстауна, занимающийся исследованием рынка труда, утверждает:

«История Янгстауна – это история Америки, поскольку она показывает, что когда нет работы, культурная целостность общества разрушается. Культурный упадок имеет даже большее значение, чем спад в экономике»

Даже учитывая то, что США удалось частично выбраться из ямы безработицы, возникшей в результате Мирового экономического кризиса, некоторые экономисты и технологи на протяжении последних нескольких лет предупреждают, что экономика находится на краю пропасти. Когда специалисты внимательно изучают показатели рынка труда, они видят тревожные знаки, не столь заметные в фазе выхода из кризиса. И когда эти эксперты отрываются от чтения своих газет, они видят автоматизацию повсюду: роботы в операционных и роботы за кассами в ресторанах быстрого питания. Исследователи представляют себе самоуправляемые автомобили, снующие по улицам, и беспилотники компании Amazon, летающие в небе: они заменят миллионы водителей, служащих складских помещений и реализаторов. Специалисты признают, что возможности машин, уже и так значительные, продолжают расти в геометрической прогрессии, в то время как возможности человека остаются такими же. И эксперты задаются вопросом: А существует ли хоть какая-нибудь действительно надежная работа?

Футуристы и писатели-фантасты когда-то с нетерпением и головокружительным волнением ждали, когда машины будут работать вместо людей. Они представляли себе конец тяжелой работе, а вместо неё – большое количество свободного времени и практически неограниченную свободу личности. Вне всякого сомнения, если возможности компьютеров продолжат увеличиваться, а стоимость компьютерных технологий продолжит уменьшаться, предметы как первой необходимости, так и роскоши подешевеют. Стоит ожидать и значительного материального достатка, по крайней мере, на уровне экономики страны в целом.

Но даже если оставить в стороне вопросы о том, как распределить эти материальные блага, повсеместное исчезновение работы приведет к социальным преобразованиям, каких мы ещё не видели. Если Джон Руссо прав, тогда сохранение работы в принципе намного важнее сохранения какого-то конкретного рабочего места. Трудолюбие было неофициальной религией Америки с самого её основания. Святость и незыблемость труда лежат в основе американской политики, экономики и общественных отношений. Что может произойти, если работы не станет?

Тысячелетия технического прогресса сформировали рабочую силу США. Сельскохозяйственные технологии положили начало земледелию; благодаря промышленной революции люди стали работать на заводах, но из-за глобализации и автоматизации покинули их, что дало толчок развитию сфере услуг. Тем не менее, на протяжении всех этих перипетий, общее число рабочих мест всегда росло. Однако нам, вероятно, грозит нечто иное: эпоха промышленной безработицы, когда ученые и программисты фактически придумывают способы, чтобы мы не работали, а общее количество рабочих мест постоянно уменьшается.

Этот страх не нов. Надежда, что машины могут освободить нас от тяжелого труда, всегда была связана со страхом, что они лишат нас деятельности. Во времена Великой депрессии экономист Джон Мейнард Кейнс прогнозировал, что к 2030 году технический прогресс позволит работать 15 часов в неделю и располагать огромным количеством свободного времени. Но примерно тогда же президент Герберт Гувер получил письмо, предупреждавшее о том, что промышленные технологии являются «чудовищем Франкенштейна», угрожающим полностью изменить производство, «поглотив нашу цивилизацию» (письмо пришло, как ни странно, от мэра города Пало-Альто). В 1962 году, президент Джон Ф. Кеннеди заявил:

«Если у людей есть талант к созданию новых машин, которые оставят народ без работы, у них должен быть талант, чтобы и вернуть его на работу»

Однако через 2 года группа ученых и общественных деятелей написала открытое письмо президенту Линдону Б. Джонсону, где утверждалось, что компьютеризация создаст «новую нацию малоимущих, неквалифицированных, безработных людей», которые не смогут ни найти работу, ни обеспечить себя предметами первой необходимости.


В то время на бирже труда не обращали внимания на такого рода пессимистов, и, согласно наиболее часто заявляемым числам рабочих мест, так продолжают делать до сих пор. В настоящее время безработица составляет всего чуть больше 5%, а 2014-й был лучшим годом в этом веке для роста числа рабочих мест. Можно простить того, кто скажет, что недавние прогнозы о замене человека машинами являются лишь частью последней главы длинной сказки «Мальчики, которые кричали «Робот!» (The Boys Who Cried Robot), в конце которой робот, в отличие от волка, так и не приходит.

Спор о мире без работы часто прекращали, считая его «заблуждением луддитов». Луддиты – это британцы, жившие в 19 веке, которые ломали ткацкие станки на заре промышленной революции, переживая, что машины лишат работы тех, кто создает ткани вручную. Однако некоторые самые трезвомыслящие экономисты начинают волноваться, что луддиты на самом деле были правы, просто немного опередили свое время. На летнем съезде Национального бюро экономических исследований бывший министр финансов Лоуренс Саммерс заявил, что когда он учился в Массачусетском технологическом институте в начале 70-х, многие экономисты презирали «глупых людей, которые думали, что из-за автоматизации исчезнут все рабочие места. До недавнего времени я не думал, что это сложный вопрос: луддиты ошибались, а те, кто верил в технологии и технический прогресс были правы. Сейчас я уже не так уверен в этом»

2. Причины кричать «Робот!»

Так что же это значит: «не будет работы»? Полная безработица нам не грозит, как и то, что в течение следующих 10 лет США столкнутся с безработицей в размере 30% или 50%. Скорее, это значит, что технологии могут оказывать медленное, но непрерывное негативное влияние на ценность и пользу труда, то есть на зарплаты и на рабочих молодого и среднего возраста, которые работают полный рабочий день. В итоге, постепенно, исчезновение у большей части общества представления о том, что работа является основной составляющей взрослой жизни, может стать новой нормой.

После того, как 300 лет люди «кричали «Волк!», сейчас есть три существенные причины, чтобы принять всерьез то, что зверь уже у дверей: продолжающееся преобладание капитала над рабочей силой, сокращение числа работающих мужчин и впечатляющее качество информационных технологий.

Ущерб рабочим

Первое, что мы ожидаем увидеть в период технического замещения – это уменьшение значимости труда человека как движущей силы экономического роста. На самом деле, признаки того, что это уже происходит, можно было наблюдать довольно долгое время. Часть объема производства США, выплачиваемая зарплатами, неизменно уменьшалась в 80-х, вернула часть убытков в 90-х и продолжила падать после 2000, вызвав Великую рецессию. Сейчас она находится на самом низком уровне с тех пор, как правительство стало следить за этим показателем в середине XX-го века.

Было разработано много теорий, чтобы объяснить данный феномен, включая глобализацию и сопутствующую ей потерю позиций работников на рынке труда. Однако Лукас Карабарбунис и Брент Ниман, экономисты Чикагского университета, подсчитали, что практически половина упадка – результат того, что компьютеры и программное обеспечение заменили работников. В 1964 году AT&T, одна из крупнейших американских компаний, была оценена в 267$ миллиардов в сегодняшних долларах, и работало в ней 758 611 людей. В нынешнем телекоммуникационном гиганте, Google, который оценивается в 370$ миллиардов, есть всего около 55 000 рабочих мест — это меньше чем одна десятая от числа работников в AT&T во время ее расцвета.

Увеличение числа неработающих мужчин и молодежи, выполняющей работу, которая не соответствует их высокой квалификации

Число работающих американцев молодого и среднего возраста (от 25 до 54 лет) уменьшается с 2000 года. Среди мужчин этот спад начался даже раньше: число мужчин среднего возраста, которые не работают и не ищут работу, удвоилось с конца 70-х, и увеличилось во время выхода из кризиса точно так же, как оно увеличилось во время самого кризиса. В итоге примерно каждый шестой мужчина среднего возраста либо безработный, либо даже не ищет работу. Экономист Тайлер Коуэн называет это «ключевым элементом статистики» для понимания того спада, который происходит на американском рынке труда. Считается, что в нормальных экономических условиях почти все мужчины этой возрастной группы, находящиеся на пике своих способностей и с меньшей долей вероятности сидящие дома с детьми, в отличие от женщин, должны работать. Однако всё меньше и меньше из них этим заняты.

Экономисты не могут с уверенностью сказать, почему мужчины перестают работать, но это можно объяснить тем, что технический прогресс ликвидировал те рабочие места, для которых они подходили лучше всего. С 2000 года число рабочих мест на производстве сократилось на 5 миллионов, то есть на 30%.

Молодые люди, которые только начинают работать, тоже испытывают трудности

Спустя шесть лет экономического роста, количество недавних выпускников вузов, выполняющих работу, которая не соответствует их квалификации (а раньше не требовала диплома вовсе), все еще больше, чем оно было в 2007 или, если уж на то пошло, в 2000 году. Такая работа может быть как высокооплачиваемой, например, вакансия электрика, так и низкооплачиваемой работой в сфере услуг, например, должность официанта. Всё больше людей стремятся получить высшее образование, но на деле зарплаты вчерашних выпускников снизились на 7,7% с 2000 года. По большому счету, на рынке труда, кажется, требуют все больше подготовки для все более низких зарплат начинающим специалистам. Из-за отравляющего действия Великой рецессии, мы должны быть осторожными, чтобы не переоценить эти тенденции, однако большинство из них начались еще до рецессии, и судя по всему, для будущего работы как феномена в них нет ничего хорошего.

Высокое качество программного обеспечения

Распространенный аргумент против того, что технологии навсегда заменят огромное количество работников, — это то, что новым техническим новинкам, а именно киоскам и магазинам с самообслуживанием, не удалось полностью заменить кассиров. Однако у работодателей обычно уходят года, чтобы приспособиться к новым машинам и заменить ими работников. Революция в робототехнике началась на заводах в 60-е и 70-е, но занятость в сфере производства продолжала расти до 1980 и затем потерпела крах в течение последующих рецессий. Генри Сиу, экономист в Университете Британской Колумбии, утверждает:

«Персональный компьютер существовал уже в 80-х, но до 90-х мы не видели никаких последствий для работы в офисе и в области административного персонала, а затем неожиданно, во время последнего кризиса, последствия оказались огромны. Сейчас у нас есть кассы с самообслуживанием, и нам обещают самоуправляемые автомобили, летающие беспилотники и маленьких роботов для работы на складе. Мы знаем, что такая работа может быть выполнена скорее машинами, а не людьми. Но мы не узнаем о последствиях до следующего кризиса или до кризиса, который будет после него»

 


Некоторые эксперты говорят, что наша человечность – это непреодолимое препятствие для машин. Они убеждены, что человеческая способность к состраданию, пониманию и творчеству уникальны. Но Эрик Брайнджолфсон и Эндрю МакАффи утверждают в своей книге «Второй Век Машин» (The Second Machine Age), что компьютеры становятся все более и более изощренными, что предсказать то, как их будут использовать через 10 лет, практически невозможно. Кто бы мог подумать в 2005 году, за два года до выпуска iPhone, что через 10 лет смартфоны станут угрозой для работников отелей, помогая домовладельцам сдавать свои квартиры и дома незнакомцам на Airbnb? Или что компания, владеющая самой популярной поисковой системой, придумает самоуправляемый автомобиль, который станет угрозой для профессии водителей, которая является самой распространенной работой среди мужчин-американцев?

В 2013 году исследователи из Оксфордского университета прогнозировали, что через 20 лет машины смогут выполнять половину всей работы в США. Этот прогноз довольно смелый, но, по крайней мере, в нескольких случаях он не достаточно проработан. Например, авторы пишут, что крайне вероятно, что профессия психолога вряд ли может быть «компьютеризирована». Однако некоторые исследования доказывают, что люди более честны во время терапевтических сессий, во время которых они уверены, что доверяют свои проблемы компьютеру, потому что машина не осудит. Возможно, Google и WebMD уже отвечают на вопросы, которые предназначались психотерапевту. Это не доказывает, что психологам грозит участь работников текстильной промышленности. Тем не менее, мы видим как легко компьютеры могут вторгнуться в сферы жизни, которые, как считалось раньше, предназначены «только для людей».

После 300 лет невероятных инноваций нет массовой безработицы, и люди не порабощены машинами. Но размышляя о том, как эта ситуация может измениться, некоторые экономисты указали на исчезновение работы, которую выполнял второй по значению вид в истории экономики США – лошадь.

На протяжении веков люди создавали технологии, которые делали лошадь более производительным и ценимым животным: например, плуг для сельского хозяйства и меч для сражений. Можно предположить, что постоянный прогресс дополнительных технологий должен был сделать лошадь еще более необходимой для земледелия и боевых действий, двух наиболее исторически важных занятий человека. Вместо этого, были придуманы изобретения, из-за которых лошадь перестали использовать вообще – трактор, автомобиль и танк. После того, как тракторы въехали на американские фермы в начале XX-го века, поголовье лошадей и мулов стало резко уменьшаться: к 30-м годам оно сократилось на 50%, а к 50-м – на 90%.

Люди могут делать намного больше, чем бежать рысью, что-то нести или тянуть. Но навыки, требуемые в большинстве офисов, едва ли отражают все то, на что способен наш интеллект. В основном, вакансии до сих пор скучны, однообразны, и им можно легко научиться. Самые распространенные занятия в Америке это продавец, кассир, официант и офисный работник. На эти 4 вакансии в общей сложности нанимают 15,4 млн людей, что составляет почти 10% от трудоспособного населения страны и превышает общее количество рабочих в штатах Техас и Массачусетс вместе взятых. Согласно исследованиям ученых из Оксфордского университета, каждая из этих вакансий может быть подвержена автоматизации.

Технологии все же создают рабочие места, но созидательная часть созидательного разрушения завышена. 9 из 10 работников выполняют работу, которая существовала 100 лет назад, и лишь 5% рабочих мест, созданных с 1993 по 2013 год, находятся в таких секторах высоких технологий, как информационные технологии, программное обеспечение и телекоммуникации. Эти новейшие индустрии имеют склонность к рациональному использованию кадров: им просто не нужно много людей. Именно по этой причине историк экономики Роберт Скидельски, сравнивая быстрый рост в компьютерных технологиях с менее чем быстрым ростом сложности работы, заявил:

«Рано или поздно у нас закончится работа»

В этом нет сомнений или это вне всяких сомнений неизбежно? Нет. Все признаки пока далеки от конкретики. Самые фундаментальные и болезненные изменения на рынке труда обычно происходят во время кризиса: больше мы узнаем после следующих экономических спадов. Однако вероятность такого исхода велика, а последствия его весьма разрушительны, поэтому мы сами должны начать задумываться о том, на что будет похоже наше общество без работы, и пытаться подталкивать его к хорошим результатам и ограждать от плохих.

Перефразируя Уильяма Гибсона, писателя-фантаста, можно сказать, что, вероятно, фрагменты будущего, где нет работы, содержатся в настоящем. Если число рабочих мест начнет снижаться, я вижу три варианта развития событий, перекликающихся между собой. Кто-то посвятит свое свободное время обычному досугу; кто-то будет пытаться организовать продуктивные объединения, не связанные с работой; а остальные будут неистово и, зачастую, безрезультатно, бороться за то, чтобы восстановить свою производительность кратковременными неофициальными заработками. Это три версии будущего: будущее потребления, будущее коллективного творчества и будущее непостоянства. В любом случае, нашей стране почти наверняка придется смириться с кардинально новой ролью государства.

3. Потребление: парадокс свободного времени

Питер Фрейс, автор готовящейся к печати книги «Четыре вида будущего» (Four Futures), повествующей о том, как автоматизация изменит Америку, утверждает, что в работе есть три составляющих: средства, с помощью которых экономика производит товары; средства, с помощью которых люди зарабатывают, и деятельность, которая привносит смысл или цель в жизни многих людей.

«Мы склонны соединять эти составляющие, потому что сейчас мы должны платить кому-то, чтобы у нас дома горел свет, так сказать. Но в будущем изобилия нам не придется этого делать, и мы должны будем думать о том, как нам устроиться на более легкую работу, а лучше как нам не работать совсем»

Фрейс относится к небольшой группе писателей, ученых и экономистов, которых называют идеологами мира без работы (post-workists): они приветствуют и жарко болеют за мир, в котором люди не будут работать. Бенджамин Ханникатт, историк из Университета Айовы, поддерживающий эту идею, утверждает, что в американском обществе есть «иррациональная вера в работу ради работы», даже несмотря на то, что вакансии, в основном, не особо жизнеутверждающие.

В отчете института Гэллопа по опросу, проведенному на рынке труда в 2014, говорится, что 70 процентов американцев не увлечены своей работой. Ханникат сказал мне, что если бы работа кассира была видеоигрой в духе «возьми предмет, найди штрих-код, отсканируй его, положи предмет на ленту, повтори», то критики видеоигр назвали бы такую игру бессмысленной. Но если это настоящая работа, то политики станут восхвалять ее внутреннее достоинство.

«Цель, смысл, индивидуальность, самореализация, творчество, независимость – все то, что согласно позитивной психологии считается необходимым, чтобы жить счастливо, отсутствует на обычной работе»

Идеологи мира без работы правы на счет нескольких важных деталей. Оплачиваемый труд не всегда ведет к социальной успешности. Воспитание детей и забота о больных это важное дело, все эти вакансии либо оплачиваются плохо, либо не оплачиваются вовсе. В обществе без работы, как утверждает Ханникат, люди могли бы проводить больше времени, заботясь о своей семье и соседях; они бы гордились своими межличностными отношениями, а не карьерой.

Сторонники мира без работы признают, что даже в лучших сценариях развития такого мира, гордыня и зависть останутся, потому что репутации всегда будет недостаточно, даже при экономике изобилия. Но идеологи создания такого мира убеждены, что при правильной политике государства отсутствие оплачиваемого труда создаст возможности для золотого века всеобщего процветания. Ханникат уверен, что высшие учебные заведения могли бы возродиться в качестве культурных центров, а не институтов, готовящих к какой-либо профессии. Как он отметил, само слово школа восходит к греческому слову skholē, которое переводится как «досуг».

«Раньше мы учили людей быть свободными. Теперь мы учим их работать»

Представления Ханниката зиждутся на определенных допущениях о налогообложении и перераспределении налогов, которые могут прийтись не по вкусу многим сегодняшним американцам. Но даже если оставить этот момент без внимания, такие взгляды представляются сомнительными: они не отражают мир, в котором живут многие нынешние безработные. Как правило, безработные не проводят свой день, общаясь с друзьями или занимаясь новыми увлечениями. Вместо этого они смотрят ТВ или спят. Опросы по использованию времени показали, что безработные люди среднего возраста проводят лишь незначительную часть того времени, которое обычно тратили на работу, занимаясь уборкой или детьми. Мужчины, в частности, обычно отводят свое свободное время досугу, львиная доля которого тратится на телевизор, Интернет и сон. Согласно опросам Nielsen, пожилые пенсионеры смотрят ТВ около 50 часов в неделю. Это значит, что они проводят бóльшую часть своей жизни либо во сне, либо сидя на диване за просмотром телевизора. Теоретически, у безработных много времени на общение, тем не менее, исследования показали, что они чувствуют себя социально изолированными; как ни странно, трудно заменить братство, образующееся вокруг кулера с водой в офисном коридоре.

Большинство людей хотят работать, и они несчастны, когда такой возможности у них нет. Трудности безработицы далеко не ограничиваются потерей дохода; люди, которые теряют работу, с большей долей вероятности, будут страдать от психических расстройств или физического недомогания. Ральф Каталано, профессор общественного здравоохранения в Калифорнийском университете в Беркли, убежден:

«Потеря статуса, чувство беспокойства и упадок духа проявляются на физическом или психологическом уровне, или сразу на обоих»

Исследования показали, что восстановиться после долгой безработицы тяжелее, чем после потери близкого человека или после тяжелой травмы. Рутина, постоянные отвлекающие факторы, ежедневные дела – всё то, что обычно помогает многим людям оправиться после эмоциональных потрясений безработным недоступно.


Переход от состояния работающего человека к состоянию постоянно отдыхающего человека был бы особенно трудным для американцев, рабочих пчелок. С 1950 по 2012 год количество часов, которое за год работал один человек, стало сильно сокращаться по всей Европе: в Германии и Нидерландах — на 40%, но всего лишь на 10% — в США. Более обеспеченные американцы с высшим образованием сейчас работают больше, чем они работали 30 лет назад, особенно если учесть время, которое тратится на работу и электронную почту дома.

В 1989 году психологи Михай Чиксентмихайи и Джудит ЛеФевр провели свое знаменитое исследование чикагских работников и обнаружили, что люди, находясь на работе, часто хотят быть в каком-нибудь другом месте. Но в опросниках эти же работники написали, что в офисе или на предприятии они чувствуют себя лучше, чем где бы то ни было. Психологи назвали это явление «парадоксом работы»: многие счастливы, когда жалуются на свою работу, а не наслаждаются большим количеством свободного времени. Другие исследователи используют термин «виноватый диванный овощ» (guilty couch potato), описывая людей, которые проводят много времени в социальных сетях, чтобы расслабиться, но при этом чувствуют, что занимаются чем-то бессмысленным, когда начинают размышлять о том, на что тратят свое свободное время. Чувство удовлетворения – сиюминутное явление, но нечто большее, вроде чувства гордости, появляется только при размышлениях о прошлых достижениях.

Идеологи мира без работы утверждают, что американцы так много работают, потому что собственная культура воспитала их таким образом, что они чувствуют себя виноватыми, если не продуктивны, и что эта вина исчезнет, когда отсутствие работы станет нормой. Такая теория может быть верна, но она не проверяема. Когда я спросил Ханниката, какое современное общество больше всего похоже на его идеал мира без работы, он ответил:

«Я не уверен, что такое место существует»

Могут появиться менее пассивные и более полезные способы того, как провести досуг. Возможно, они уже появляются. Интернет, социальные сети и видеоигры предлагают развлечения, в которые можно втянуться так же быстро, как в просмотр ТВ, но у них есть более-менее конкретные цели и они не так изолируют от общества. Несмотря на то, что на видеоигры направлена определенная доля насмешек и критики, они являются средствами достижения успеха, определенного рода. Джереми Бейленсон, профессор из Стэнфорда, изучающий коммуникации рассказывает, что с развитием технологий виртуальной реальности, виртуальная жизнь людей будет становиться такой же насыщенней, как их «реальная» жизнь. Игры, в которых пользователи могут почувствовать себя на месте другого человека не только позволяют людям воплотить в реальность чьи-то фантазии, но и помогают научиться сопереживанию и навыкам общения.

Сложно представить, что досуг будет способен заполнить вакуум нереализованных амбиций, который появится, когда не станет работы. Многим людям хочется добиться чего-то с помощью, да, именно работы, чтобы ощущать себя человеком с целью. Чтобы представить себе будущее, которое предлагает нечто большее, чем сиюминутные удовольствия, мы должны представить, как миллионы людей смогут найти полноценную работу без зарплаты. Итак, вдохновленный прогнозами одного из самых знаменитых в Америке специалистов по экономике труда, я немного уклонился от моего маршрута в Янгстаун и остановился в городе Колумбус, штат Огайо.

4. Коллективное творчество: возмездие ремесленников

Ремесленники составляли изначальный американский средний класс. До того как индустриализация преобразила экономику США, многие люди, не работавшие на фермах, были среброделами, кузнецами или плотниками. В XX веке этих ремесленников смели машины массового производства. Но Лоренс Кац, экономист труда из Гарварда, предвидит, что следующая волна автоматизации вернет нас в век мастеров-умельцев. В частности, он с нетерпением ожидает результатов развития 3D-печатания — процесса создания машинами сложных объектов по электронным чертежам.

Фабрики, возникшие более века назад, «могли производить Форды модели Т, ножи, вилки, кружки и очки стандартизовано и дешево, и это вытеснило ремесленников из бизнеса», — объясняет мне Кац. «Но что если новые технологии, вроде 3D-принтеров, смогут делать уникальные вещи почти так же дешево? Возможно, информационные технологии и роботы уничтожат традиционные рабочие места и создадут новую ремесленную экономику… экономику, построенную на самовыражении, в которой люди смогут тратить время на творчество.

Иными словами, это будет будущее не потребления, но творчества, поскольку технологии вернут конвейер индивидам, демократизуя средства массового производства.

Некое подобие этого будущего уже наступило в немногочисленных, но растущих мастерских, называемых «производственными пространствами», что начали открываться в США и по всему миру. Цех Идей Колумбуса — самое большое такое пространство в нашей стране, просторная переоборудованная обувная фабрика с машинами промышленного века. Несколько сотен членов платят ежемесячный взнос за пользование промышленным арсеналом для изготовления подарков и ювелирных изделий, сварки, отделки и покраски. Они экспериментируют с плазменными резаками, работают с угловыми шлифмашинами или стоят за токарным станком со слесарем.

Когда я приехал туда морозным февральским утром, на доске, что стояла на стенде возле двери, мелом были начерчены три стрелки, которые указывали в сторону туалетов, плавильни олова и зомби. Возле входа трое мужчин с черными пальцами и испачканными в масле рубашками по очереди чинили шестидесятилетний токарный станок. Позади них местный художник учил женщину постарше, как переносить фотографии на полотно, пока еще пара ребят совали пиццы в каменную печь на пропане. Где-то мужчины в защитных очках сваривали знак для местного кафе, в котором подают курицу, где-то кто-то программировал компьютеризированный лазерный резак. Сквозь гул пил и сверел из Wi-Fi-фонографа играла рок-станция радио Pandora. Этот цех — не просто зал с инструментами. Это социальный центр.

Алекс Бандар, основавший цех после получения ученой степени в области науки о материалах и инженерного дела, предлагает свою теорию о ритме инноваций в истории Америки. За последнее столетие, объяснил он, экономика перешла от машин к программам, с атомов на биты, и люди больше рабочего времени стали проводить за экранами. Но когда компьютеры возьмут на себя больше задач, считавшихся уделом людей, маятник качнется обратно от битов к атомам, хотя бы в плане того, как люди будут проводить время. Бандар полагает, что в поголовно оцифрованном обществе люди станут ценить особое, подлинное удовольствие от создания вещей, которые можно потрогать. «Я всегда хотел возвестить новую эру, в которой роботы будут делать все за нас. Если у нас появятся более совершенные батареи, более точная робототехника, более ловкое управление, то можно сказать, что роботы будут выполнять большую часть работы. А мы что будет делать? Играть? Рисовать? Наконец снова вживую говорить друг с другом?»

Вам не нужно особо увлекаться плазменными резаками, чтобы понять всю прелесть экономики, в которой десятки миллионов людей делают то, что им нравится делать — физическое или цифровое, в зданиях или онлайн-сообществах — и где их благодарят и ценят за их труд. Интернет и высокая доступность художественных инструментов уже побудили миллионы производить культурный продукт, не выходя из комнаты. Каждый день люди загружают более 400 тысяч часов видео на YouTube и 350 миллионов новых фото в Facebook. Исчезновение формальной экономики могло бы дать многим потенциальным художникам, писателей и мастеров возможность посвятить себя творческим интересам — стать производителями культуры. Такая работа обладает преимуществами, которые многие организационные психологи считают ключевыми для получения удовлетворения от труда: независимость, шанс отточить навыки и ощущение осмысленности.

Обойдя цех, я сел за длинный стол вместе с несколькими рабочими, разделив с ними пиццу из общественной печи. Я спросил у них, что они думают о своей организации как модели будущего, где автоматизация в формальной экономике выросла еще больше. Мультимедийный художник Кейт Морган ответила, что большинство ее знакомых по цеху с радостью бы уволились с работы и начали бы здесь свой бизнес. Другие говорили о фундаментальной потребности видеть результат собственной работы, которая более полно удовлетворяется ремеслом по сравнению с другими видами работы, которыми они занимались.

Позже к нам присоединился Терри Грайнер, инженер, производивший миниатюрные паровые двигатели в гараже, пока Бандар не позвал его к себе в цех. Его пальцы были покрыты сажей, и он мне рассказал, как горд тем, что может чинить разные вещи. Сейчас Грайнер — разведенный отец.

«Я работаю с шестнадцати лет. Я разносил еду, работал в кафе, в больнице, программировал. Много было работ. Но если бы мы жили в обществе, которое бы нам сказало: «„Мы вам дадим самое основное, а вы можете работать в мастерской“, то, думаю, это была бы утопия. Для меня это был бы лучший из миров»

5. Непостоянство: «Никто не придет на помощь»

В миле к востоку от центра Янгстауна в кирпичном здании, окруженном несколькими пустыми участками, расположена культовая пролетарская забегаловка «Королевские дубы». В среду к половине шестого она была почти переполнена. Бар светился желтым и зеленым — на стенах были лампы. Старые пивные эмблемы, трофеи, маски и манекены занимали задний угол главного зала, будто сваленные на чердаке после вечеринки остатки еды. Среди присутствующих доминировали мужчины среднего возраста; кто-то объединялся в группки, громко болтая о бейсболе и издавая едва уловимый запах марихуаны; кто-то пил в одиночестве у барной стойки, сидя в тишине или слушая музыку в наушниках. Я поговорил с некоторыми посетителями, работающими музыкантами, художниками или разнорабочими; постоянной работы у многих нет.

«Наступает конец определенного типа работы за зарплату», — убеждена Ханна Вудруф, бармен и по совместительству магистрант Чикагского университета (она пишет диссертацию по Янгстауну как предвестнику будущего работы). Она говорит, что многие в городе сводят концы с концами путем «заработков помимо зарплаты» — работая неофициально, за аренду или за другие услуги. Места типа «Королевских дубов» — новые профсоюзы: люди сюда приходят не только отдыхать, но и искать работодателей в определенных сферах, например, среди авторемонтников. Другие обменивают свежие овощи, выращенные в городских огородах, которые они устроили на пустырях Янгстауна.

Когда целая область, вроде Янгстауна, страдает от высокой и долгой безработицы, проблемы, вызванные ею, выходят за грани личной жизни — безработица разрушает соседствующие сообщества и вытягивает из них гражданский дух. Джон Руссо, профессор университета Янгстауна и соавтор книги по истории города, «Steeltown USA», говорит, что местному самосознанию был нанесен сильный удар, когда жители потеряли возможность найти стабильную работу.

«Я не устану повторять: это касается не только экономики, но и психологии»

Руссо полагает, что Янгстаун находится в авангарде более крупной тенденции к появлению того, что он зовет «прекариатом» — рабочего класса, скачущего от работы к работе, сводя с концы с концами, и страдающего от потери трудовых прав, прав коллективных сделок и трудовой стабильности. В Янгстауне многие из таких рабочих смирились со своей бедностью и уязвимостью — из их шаткого положения родилось новое самосознание и некая гордость. Веру в институты — корпорации, покинувшие город, и полицию, не обеспечившую безопасность — они потеряли окончательно. Но и Руссо, и Вудруф сказали мне, что они полагаются на собственную независимость. И таким образом место, раньше мыслившее себя исключительно в контексте производимой жителями стали, постепенно привыкает к тому, что мастера на все руки становятся все ценнее.

Карен Шуберт, 54-летняя писательница с двумя магистерскими дипломами, в этом году согласилась подрабатывать официанткой в кафе, проведя месяцы в поисках постоянной работы. У Шуберт двое взрослых детей и недавно родившийся внук. Она говорит, что с радостью бы преподавала литературу и писательство в местном университете, но многие колледжи отказались от постоянных профессоров в пользу почасовых преподавателей на полставки, и узнав, что при том количестве часов, что ей достанется, она не заработает прожиточный минимум, Карен отказалась от этой идеи.

«Я думаю, что чувствовала бы себя неудачницей, если бы не знала, как много американцев угодили в такой же капкан»

В прекариате Янгстауна можно увидеть третью версию будущего, в которой миллионы людей годами стараются придать жизни смысл в отсутствие официальной работы, и в которой предпринимательство возникает из необходимости. Но хотя это будущее не предлагает комфорта экономики потребления или культурной насыщенности ремесленного будущего по Лоренсу Кацу, оно сложнее, чем полная антиутопия.

«В нашей новой экономике есть молодые люди, которые работают на полставки и чувствуют себя независимыми, чьи рабочие и личные отношения непостоянны, и им это нравится — они работают короткий день и оставляют больше времени на увлечения», — говорит Руссо

На зарплату за работу в кафе Шуберт прожить не может, поэтому в свободное время она продает сборники своих стихов на открытых чтениях и организует собрания литературного кружка Янгстауна, где другие писатели (многие из которых тоже не нашли полноценной работы) делятся своей прозой. Исчезновение работы положительно сказалось на местном искусстве и музыке, как мне сообщили несколько жителей, ведь люди, склонные к творчеству, теперь могут больше времени проводить вместе.

«Мы живем в нищете и теряем соки, но здешние люди очень бесстрашные, творческие и попросту феноменальные», — сказала Шуберт

Есть у вас творческие амбиции, как у Шуберт, или нет, найти временную занятость, скорее всего, становится легче. Парадокс, но причина тому — технологии. Множество интернет-фирм предлагает быстрый заработок, в основном это Uber (для водителей), Seamless (доставка еды), Homejoy (для горничных) и TaskRabbit (для всех остальных). А онлайн-рынки вроде Craigslist и eBay схожим образом упростили устройство в небольшие независимые проекты, например, по реставрации мебели. Хотя трудоустройство «по мере необходимости» еще не стало значимой частью всей картины занятости, по информации Бюро статистики трудоустройства с 2010 года число работников, предоставляющих «услуги временной помощи», выросло на 50%.

Некоторые эти услуги тоже могут быть захвачены машинами, но приложения для заказов также распределяют труд, разбивая работу, например, вождение такси, на сотни мелких заданий, вроде единичной поездки, что позволяет большему количеству людей конкурировать за небольшие части работы. Эти новые условия работы уже ставят под сомнение юридические определения работника и работодателя, и существует изрядное количество причин относиться к ним неоднозначно. Но если в будущем нас ждет снижение числа полноценных рабочих мест, как в Янгстауне, то разбить оставшуюся работу по многим частично занятым рабочим, вместо немногих полноценно занятых — не такое уж плохое решение. Не нужно сразу устраивать разнос фирмам, позволяющим людям совмещать работу, творчество и досуг, как им пожелается.

На сегодняшний день занятость и безработицу принято представлять как двоичную черно-белую матрицу, а не две крайности широкого спектра форм трудоустройства. Но не далее чем в середине XIX века современного понятия «безработицы» в США все еще не существовало. Большинство людей жили на фермах, и в то время как оплачиваемая работа приходила и уходила, домашний промысел — консервирование, шитье, плотницкое дело — был постоянным. Даже во время самых страшных экономических передряг люди обычно находили, куда себя пристроить. Уныние и беспомощность безработицы обнаружились, к изумлению и огорчению культурных критиков, лишь с началом господства фабричного труда и процветания городов.

Если XXI век даст нам меньшую полную занятость в секторах, где труд можно автоматизировать, то он может в этом плане приблизиться к середине XIX века: это будет экономика, характеризуемая эпизодической работой на различных местах, потеря любого из которых никого внезапно не оставит без дела. Многие сетуют, что непостоянные приработки предлагают сделку с дьяволом — немножко лишней автономии в обмен на куда более значительную потерю стабильности. Но некоторые будут только процветать на рынке, где в почете быть ушлым и разносторонним — как в Янгстауне, где работ мало, а дел — много.

6. Государство: видимая рука

В 1950-х года Генри Форд II, гендиректор Ford, и Уолтер Рейтер, глава Объединенного профсоюза авторабочих, осматривали новый завод по производству двигателей в Кливленде. Форд указал на целую армию машин и спросил: «Уолтер, как ты заставишь всех этих роботов платить взносы в профсоюз?» На что глава профсоюза ответил знаменитым: «Генри, а как ты их заставишь покупать свои машины?»

Как Мартин Форд (просто однофамилец) пишет в своей новой книге, «Восстание роботов», эта история может быть вымыслом, но посыл ее назидателен. Мы легко замечаем немедленные эффекты от замены рабочих техникой, как, например, меньшее количество людей на фабрике. Труднее предвидеть вторую волну эффектов такой трансформации, то есть то, что случится, когда из экономики потребления пропадут потребители.

Технологический прогресс в том масштабе, что мы себе представляем, приведет к социальным и культурным переменам, которые практически невозможно представить в полной мере. Подумайте хотя бы о том, как труд фундаментально повлиял на географию Америки. Нынешние побережные города — мешанина из офисов и жилых кварталов. И те, и те очень дороги и плотно построены. Но сокращение работы приведет к тому, что многие офисные здания окажутся бесполезны. Что это может значить для оживленных городских регионов? Уступят ли офисы место квартирам, что даст людям дешевое жилье в центре и оставит города такими же живыми? Или мы увидим пустые здания и расползающиеся трущобы? Будет ли вообще смысл в городах, если их роль в качестве крайне сложных трудовых экосистем уменьшится? Когда 40-часовая рабочая неделя исчезнет, идея двух ежедневных длительных поездок на работу и обратно почти наверняка будет казаться будущим поколениям устаревшей и удивительной тратой времени. Но предпочтут ли эти будущие поколения жить на улицах, полных небоскребов, или в городах поменьше?

Сегодня многие родители беспокоятся из-за того, что они слишком много времени проводят в офисе. Когда полный рабочий день перестанет быть нормой, воспитание детей уже не будет такой обузой. И поскольку перспектива работы исторически усиливала миграцию в США, она может сократиться, и диаспора крупных родственных сообществ может уступить место более тесно связанным семействам. Но если люди потеряют смысл жизни и чувство собственного достоинства с уходом работы, эти семьи все равно ждут трудности.

Сокращение рабочей силы привело бы к тому, что политика стала бы более острой. Решения о том, как облагать налогом прибыль и распределять доход, могли бы стать объектом самых значительных экономических дебатов в американской истории. В «Богатстве наций» Адам Смит использовал термин «невидимая рука» как обозначение порядка и общественных благ, возникающих, как ни странно, в результате эгоистичных действий индивидов. Но чтобы сохранить экономику потребления и саму материю общества, государствам, вероятно, придется свыкнуться с тем, что Харусико Курода, глава японского Центробанка, назвал видимой рукой экономического вмешательства. Далее я в общих чертах покажу, как она может работать.

В краткосрочной перспективе местное руководство может создавать все более амбициозные проекты общественных центров или других публичных пространств, где жители могут встречаться, обучаться новым навыкам, знакомиться по интересам в спорте или работе и общаться друг с другом. Два самых распространенных побочных эффекта безработицы — одиночество, на личном уровне, и исчезновение чувства коллективной гордости. Национальная политика по направлению средств в центры в депрессивных регионах могла бы побороть недуги безделья и сформировать основу для долгосрочного эксперимента по восстановлению занятости жителей в отсутствие постоянной работы.

Мы также могли бы облегчить людям создание собственных небольших (и даже не требующих полной занятости) предприятий. В последние несколько десятилетий открытие новых фирм замедлилось по всем 50 штатам. Один из способов взрастить зарождающиеся идеи — создание сети бизнес-инкубаторов. Здесь Янгстаун предлагает неожиданную модель: его бизнес-инкубатор пользуется международным признанием, и его успех дал новую надежду Уэст-Федерал-Стрит, главной улице города.

Приближаясь к началу любого широкого спада в доступности работы, США стоит поучиться разделению работы у Германии. Немецкое правительство дает льготы фирмам, которые переводят своих работников на неполную занятость вместо сокращения штата в трудные времена. Так что компания с 50-ю сотрудниками, в ином случае уволившая бы десятерых, вместо этого сокращает всем рабочие часы на 20%. Такая политика помогает рабочим оставаться частью рабочей силы несмотря на уменьшение общего объема труда.

У такого распределения работы есть свои пределы. Иное дело не так легко поделить, и в любом случае, распределение труда не остановит уменьшение трудового пирога: просто он по-другому поделится на кусочки. В конце концов, Вашингтону придется как-то распределять и доходы.

Один из вариантов — сильнее обложить налогом растущую долю дохода, идущую владельцам капитала, а полученные деньги распределить между всем взрослым населением. Эта идея — называемая «общедоступным базовым доходом» — в прошлом получала поддержку обеих партий. Сейчас ее поддерживают многие либералы, а в 1960-х Ричард Никсон и консервативный экономист Милтон Фридман оба предлагали свою версию такого плана. Но если не принимать во внимание эту историю, политика общедоступного дохода в мире без общедоступной работы была бы обескураживающей. Богатые с некоторой долей правоты могли бы сказать, что их тяжкий труд спонсирует безделье миллионов «дармоедов». Более того, хотя общедоступный заработок мог бы возместить потерянные оклады, он немногое бы сделал для сохранения социальной пользы работы.

Самым прямым решением данной проблемы была бы оплата государством любого труда, лишь бы люди не бездельничали. Хотя это попахивает старым европейским социализмом или «трудовым призывом» времен Депрессии, так лучше всего можно было бы сохранить качества вроде ответственности, деятельности и усердия. В 1930-х Администрация развития общественных работ (WPA) не просто восстановила национальную инфраструктуру. Она наняла сорок тысяч художников и других работников культуры для создания музыки и театральных постановок, фресок и картин, государственных и региональных путеводителей и списков рекордов штатов. Не так уж трудно представить организацию вроде WPA, а то и с более значительными возможностями, в будущем после сокращения работы.

Как это могло бы выглядеть? Несколько нацпроектов могли бы оправдать прямой найм, например, забота о все более многочисленных пожилых людях. Но если трудовой баланс продолжит смещаться в сторону мелкой и эпизодической работы, то легчайшим способом занять всех было бы государственное спонсирование национальной онлайн-биржи труда (или же нескольких местных, финансируемых муниципалитетами). Каждый мог бы искать крупные долгосрочные проекты, типа устранения последствий природной катастрофы, или небольшие кратковременные: час репетиторства, вечер развлечений, заказ художнику. Заказы могли бы исходить от местных администраций, от общественных ассоциаций или некоммерческих организаций; от богатых семей, которым требуется няня или репетитор, или от других граждан, которым выдали бы несколько кредитов на год, чтобы «оплачивать» труд на сайте. Для обеспечения базового нахождения в рабочей силе государство могло бы выплачивать взрослым гражданам одинаковое количество денег за некую минимальную активность на сайте, но люди всегда могли бы заработать больше, взяв больше заказов.

Хотя электронная WPA может показаться кому-то странным анахронизмом, она была бы чем-то фроде федеральной версии Mechanical Turk, популярного параллельного сайта фирмы Amazon, где граждане и компании публикуют проекты различной сложности, а другие граждане просматривают эти проекты и получают деньги за выполненные. Mechanical Turk был создан с тем замыслом, чтобы на нем не публиковались задания, которые способен выполнить компьютер (название сайта — аллюзия на австрийскую мистификацию XVIII века, в которой механизм, славившийся искусной игрой в шахматы, на самом деле скрывал игрока-человека, который выбирал ходы и двигал фигуры).

Государственная биржа труда могла бы также специализироваться на задачах, требующих сострадания, человечности или личного подхода. Соединив миллионы людей в одном центральном «хабе», она могла бы даже дать начало тому, что автор книг о технологии назвал «кембрийским взрывом творческой и интеллектуальной инициативы невиданного масштаба, поколением проектов масштаба Википедии, способных просить от пользователей еще большего вклада».


Предстоит проработать возможность использования государственных инструментов для предоставления и других стимулов, чтобы помочь людям избежать типичных ловушек безработицы, вести насыщенную жизнь и строить оживленные сообщества. В конце концов, члены Цеха Идей Коламбуса, скорее всего, не родились с любовью к станкам или лазерным резакам. Овладение этими навыками требует дисциплины, дисциплина требует образования, а образование для многих людей включает в себя представление о том, что часы зачастую разочаровывающей практики в конце концов вознаграждаются. В обществе без работы финансовое вознаграждение образования и тренировок уже не будет таким очевидным. В этом основная трудность того, чтобы представить себе процветающее общество без работы: как люди обнаружат в себе таланты или получат вознаграждение за мастерство, если у них не будет стимула развивать все это в себе?

Скромные выплаты молодежи за посещение и окончание вуза, тренировочные программы или общественные мастерские — все они в конце концов достойны внимания. Это похоже на радикальное предложение, но цель у него консервативная — сохранить статус-кво, то есть образованное и вовлеченное в труд общество. Какими бы ни были их карьерные перспективы, молодые люди все равно будут становиться гражданами, соседями и даже, иногда, работниками. Мужчин подталкивать в сторону образования и тренировки может быть особенно полезно, поскольку они без работы скорее захотят закрыться в своей комнате.

7. Работы и призвания

Спустя десятки лет историки будущего, возможно, будут рассматривать ХХ век как отклонение от нормы, с его религиозной преданностью сверхурочной работе во времена процветания; изнурением на службе с целью получить должность повыше; объединением дохода и себестоимости. Общество без работы, которое я описал, является кривым зеркалом, отражающим современную экономику, но во многом оно демонстрирует забытые нормы середины XIX века — средний класс ремесленников, превосходство местных сообществ и отсутствие повсеместной безработицы.

Три потенциальных исхода — общество потребления, общество коллективного творчества и общество непостоянства — не отдельные пути, исходящие из настоящего. Скорее всего, они будут пересекаться и даже влиять друг на друга. Людям определенно легче будет погрузиться в развлечения, и они будут сильнее привлекать тех, кому нечем будет заняться. Но если произойдет только это, общество потерпит крах. Цех в Коламбусе демонстрирует, как «третьи места» в жизни людей (вне дома и вне рабочего места) могли бы стать ключевыми для процесса взросления, обучения навыкам и поиска призвания. И с такими местами или без них, многим придется принять необходимость смекалистости, которой постепенно научились люди в городах вроде Янгстауна, которые хоть и похожи на музейные экспонаты старой экономики, все же могут предсказать будущее многих городов на ближайшие 25 лет.

Перед отбытием из Янгстауна в забегаловке на главной улице я познакомился с Хоурдом Джеско, 60-летним выпускником Государственного университета Янгстауна. Спустя несколько месяцев после Черной Пятницы 1977-го, Джеско, уже студенту последнего курса в Университете штата Огайо, позвонил отец, который занимается изготовлением шлангов рядом с Янгстауном.

«Даже не думай возвращаться сюда, чтобы найти работу. Скоро здесь ее совсем не останется»

Спустя какое-то время Джеско вернулся в Янгстаун, чтобы работать. Он недавно ушел с должности, где продавал водонепроницаемые системы строительным компаниям; его покупатели разорились из-за кризиса и больше ничего не могли себе позволить. Примерно в это же время Джеско надо было протезировать сустав левого колена из-за дегенеративного артрита, он провел в больнице 10 дней, в течение которых у него было время подумать о своем будущем. Джеско решил вернуться в университет, чтобы стать профессором.

«Моё истинное призвание всегда было в том, чтобы преподавать»

Одна из теорий труда постулирует, что люди склонны себя видеть либо на рабочем месте, либо на карьерной лестнице, либо в призвании. Те, кто говорит, что их работа — это «просто работа», имеют в виду, что они работают лишь за деньги, без какой-либо высшей цели. Чистые карьеристы концентрируются не только на доходе, но и на статусе, который дают повышения по службе, и репутацию среди равных себе. Но о работе по призванию мечтают не только из-за платы или статуса, но из-за удовлетворения от труда как такового.

Когда я думаю о роли работы в человеческой самооценке — особенно в Америке — перспектива безработного будущего выглядит безнадежной. Никакой общедоступный базовый доход не предотвратит гражданскую разруху в стране, построенной на горстке рабочих, спонсирующих безделье десятков миллионов людей. Но перспектива «малоработного» будущего еще дает нам надежду, поскольку необходимость работать за зарплату сейчас очень многим мешает заниматься деятельностью, доставляющей им удовольствие.

После своего разговора с Джеско я пошел обратно к машине, чтобы уехать из Янгстауна. Я подумал о том, какой могла бы быть жизнь Джеско, если бы сталеварни Янгстауна не уступили место музеям стали — если бы город продолжил давать людям стабильные предсказуемые рабочие места. Если бы Джеско работал в сталелитейной отрасли, он бы сейчас мог готовиться к выходу на пенсию. Вместо этого отрасль рухнула, а еще спустя несколько лет ударила очередная рецессия. Итог этих горестей — Джеско не выходит на пенсию в 60. Он получает магистерскую степень, чтобы стать учителем. Как же много работ ему пришлось потерять, чтобы получить возможность работать тем, кем он всегда хотел.

Автор: Дерек Томпсон, ведущий редактор в Atlantic. Пишет об экономике, рынках труда и об индустрии развлечений.
Оригинал: Atlantic

Перевели: Кирилл Козловский и Екатерина Евдокимова для Newочём
Редактировал: Артём Слободчиков