Наука

Сделала ли физика философию и теологию неактуальными?

admin
Всего просмотров: 94

Среднее время на прочтение: 17 минут, 12 секунд

«Я считаю, что в определенный момент нужно идти на провокации. Наука предназначена для того, чтобы заставлять людей чувствовать себя неуютно»

Нам неизвестно, как потомки будут воспринимать тот небольшой временной промежуток, в который мы живем. Мы не знаем, какие события покажутся им важными и как умы XXV века будут воспринимать хронику современных событий. Мы привыкли думать, что наше время было сформировано исключительно прорывом в технологиях, но я все чаще задумываюсь о том, что наше время запомнят как эпоху космологии — время, когда люди освоили космос, что дало толчок развитию этой науки. За последнее столетие, начиная с открытия расширяющейся Вселенной, наука начала делать набросок структуры всего космического пространства, пытаясь описать сотню миллиардов галактик и начало самого космоса и времени. Поразительно, как быстро мы научились понимать основы всего, начиная с образования звезд, заканчивая появлением галактик и Вселенной. И сейчас, благодаря предсказательной силе квантовой физики, физики-теоретики начинают продвигаться даже дальше — к новым вселенным и новой физике, к противоречиям, о которых раньше рассуждали исключительно в рамках теологии и философии.

В январе Лоуренс Краусс, физик-теоретик и директор проекта Origins в Университете штата Аризона, опубликовал книгу «Вселенная из ничего», целью которой было объяснить, как нечто — и не просто нечто, а целая Вселенная — могло возникнуть из ничего, такого «ничего», каким его понимают в рамках квантовой теории поля. Но перед этим в книге рассказывается история современной космологии: начиная с Большого Взрыва и заканчивая реликтовым излучением и открытием темной энергии. Краусс очень хорошо подходит на роль рассказчика этой истории; за последние несколько лет он проявил себя как поразительно одаренный популяризатор астрофизики. Одна из его лекций набрала более миллиона просмотров на YouTube, а его культурное влияние доходит до самых необычных мест: в прошлом году на Майли Сайрус обрушилась жесткая критика после того, как она опубликовала в Twitter цитату из Краусса, которую многие верующие посчитали оскорбительной. Книга Краусса быстро стала бестселлером, получив хорошие отзывы от известных атеистов вроде Сэма Харриса (американский публицист в областях философии, религии и нейробиологии; известен прежде всего как сторонник и популяризатор атеистического мировоззрения — прим. Newочём) и Ричарда Докинза (английский этолог, эволюционный биолог, учёный и популяризатор науки — прим. Newочём), который даже сравнил книгу с «Происхождением видов» за то, что последние главы должны были наконец побить «последний козырь теологов».

К началу весны казалось, что освещение книги в СМИ исчерпало себя, но затем, 23 марта The New York Times опубликовала гневный обзор книги, написанный Дэвидом Альбертом, философом физики из Колумбийского университета. Альберт, у которого степень доктора наук в теоретической физике, заявил, что «ничего» Краусса на самом деле было «чем-то», и заявил он это в бескомпромиссных формулировках:

«Эта особая, вечно существующая, элементарная физическая материя мира, согласно стандартным представлениям релятивистских квантовых теорий поля, состоит (как ни странно) из релятивистских квантовых полей… автор ничего не может сказать относительно того, откуда взялись эти поля, или почему мир состоит именно из такого рода полей, или почему он вообще состоит из полей, или, если уж на то пошло, почему мир вообще существует. Всё. Точка. Не о чем тут говорить»

Поскольку история современной космологии занимается глубокими вопросами вроде того, как мы, люди, воспринимаем себя и Вселенную, о ней следует рассказывать правильно и без преувеличений — в школе, прессе и научно-популярных трудах. Поэтому тревожно видеть, как взгляды двух ученых, получивших образование в теоретической физике, расходятся относительно такого принципиального вопроса. И дело не в том, что ученые не должны спорить совсем, просто сейчас дискуссия ведется о том, что преподносится людям как обоснованное научное открытие. Те, кто читает научно-популярную литературу, часто полагают, что она опирается на хорошо согласованное единое мнение. Недавно, когда я брал интервью у Краусса для другого проекта, я спросил его, не хочет ли он обсудить со мной критику Альберта. Он сказал, что не возражает, и упомянул, что приедет в Нью-Йорк 20 апреля, чтобы произнести речь на церемонии прощания с Кристофером Хитченсом (американский журналист, публицист и писатель английского происхождения, колумнист Vanity Fair, Slate, The Atlantic, World Affairs, The Nation и Free Inquiry — прим. Newочём). Так вышло, что я тоже должен был приехать в Нью-Йорк на те выходные, поэтому в эту пятницу между нами состоялся долгий разговор, представленный ниже, иногда переходивший в дискуссию.

Я знаю, что вы только что были на церемонии прощания с Кристофером Хитченсом. Как все прошло?

Краусс: Это было выдающееся событие, посвященное выдающемуся человеку, и я был счастлив присутствовать на нем. Меня пригласили, чтобы я произнес вступительное слово перед всеми этими литературными деятелями и первыми лицами разного рода, и я начал с того, что мне представлялось единственно возможным началом — я начал с музыки из Монти Пайтона. Это помогло забыть мою извечную боязнь сцены и беспокойство о том, что же можно сказать о ком-то столь выдающемся, как Кристофер. Я говорил о некоторых сторонах личности Кристофера, о которых остальные могли не знать, в том числе о том, что он был очень увлечен наукой. Я также говорил о том, каково было ощущать себя его другом.

Я завершил свое выступление анекдотом, реальной историей о нашей последней встрече. Я сидел на его кухне и читал The New York Times, и там была статья о том, как в элитных университетах вроде Йеля пытаются не допустить, чтобы студенты-католики теряли свою веру. В статье было написано что-то вроде: «столкнувшись с Ницше, нераздельными общежитиями, Хитченсом и с «пиво-понгом» (алкогольная игра, в которой игроки бросают мяч для пинг-понга через стол, стремясь попасть им в кружку или стакан с пивом, стоящий на другом конце этого стола — прим. Newочём), неудивительно, что студенты могут сбиться с пути истинного». В этом есть два невероятных обстоятельства. Во-первых то, что Хитченс, по всей видимости, являлся настолько популярным, что упоминание его имени в такого рода предложении без дальнейшего объяснения, было вполне приемлемо. А во-вторых, находиться между «Ницше» и «пиво-понгом» — это честь, которой удостаивались немногие из нас.

Я бы хотел начать с общего вопроса об отношениях между философией и физикой. За последние несколько лет между этими двумя дисциплинами было много противоречий. Откуда вдруг такой антагонизм между ними?

К: Это очень хороший вопрос. Мне кажется, все потому, что физика посягнула на философию. Философия всегда была наукой, которая на чем-то основывалась, но затем «натурфилософия» стала физикой, и она только продолжила свое вторжение. Каждый раз, когда наблюдался скачок в физике, она вторгалась в те сферы, которыми раньше занималась философия, и отсюда вполне ожидаемо пошло недовольство со стороны философов. Такое ощущение, что физики, поскольку они не могут правильно написать слово «философия», не должны говорить об этих вещах или даже глубоко задумываться о них.

И вы часто слышите это утверждение?

К: Да. Философия — это такая область знаний, которая, к сожалению, напоминает мне о старой шутке Вуди Аллена: «Кто сам не умеет ничего делать, учит других, а кто и других учить не может, преподает физкультуру». И самая худшая часть философии — это философия науки; единственные люди, насколько я могу судить, читающие работы философов науки, — это другие философы науки. Эти работы никак не влияют на физику, и я сомневаюсь, что другие философы читают их, поскольку в них много технического. Поэтому действительно тяжело понять, что положено в их фундамент. И поэтому я бы сказал, что такое напряжение возникло, потому что люди философии ощущают угрозу, и у них есть полное право на это, ведь наука развивается, а философия нет.

Лоуренс Краусс, автор книги «Вселенная из ничего»

Кстати, если говорить об этом, недавно процитировали ваше утверждение, что философия «не развивалась 2000 лет». Но компьютерные науки, особенно исследования, посвященные искусственному интеллекту, были в значительной степени основаны на фундаментальных работах философов по логике и другим формальным языкам. И конечно, такие философы, как Джон Ролз (американский философ, основоположник либерально-государственной концепции внутреннего и международного права, в значительной степени лежащей в основе современной политики США — прим. Newочём), имели огромное влияние в таких сферах, как политология и общественная политика. Вы считаете все это законными достижениями?

К: Да, просто, понимаете, я тогда повел себя немного провокационно, как я иногда делаю, чтобы привлечь внимание людей. Есть области философии, которые важны, но я считаю, что они входят в другие сферы. На мой взгляд, в случае дескриптивной философии, которая, по сути, является литературой или логикой, она является частью математики. Формальная логика — это математика. Есть такие философы, вроде Витгенштейна (австрийский философ и логик, представитель аналитической философии и один из самых ярких мыслителей XX века — прим. Newочём), которые много рассуждают о математике, но что они на самом деле делают — это математика: они не говорят о том, что повлияло на компьютерные науки, они занимаются математической логикой. И опять-таки, я считаю, что занимательные работы философов входят в другие науки, такие как история, литература, и до определенной степени политология, поскольку этика тоже сюда входит. На мой взгляд, лучше всего у философии получается размышлять о том, что было порождено другими областями знаний.

Я не уверен, что это так. Я считаю, что в некоторых случаях философия на самом деле породила новые сферы знаний. Компьютерные науки — идеальный тому пример. Конечно, можно сказать, что философские работы по логике входят в компьютерные науки, но «входят», вероятно, не совсем подходящее слово.

К: Ну назовите философов, которые написали ключевые работы для компьютерных наук; мне на ум приходят Джон фон Нейман (венгеро-американский математик еврейского происхождения, внесший важный вклад в квантовую физику, квантовую логику, функциональный анализ, теорию множеств, информатику, экономику и другие отрасли науки — прим. Newочём) и другие математики…

Но Бертран Рассел проложил путь для фон Неймана.

К: Но Бертран Рассел был математиком. Он был и философом тоже, но его интересовали философские основы математики, и, кстати, когда он писал о философских основах математики, что он сделал? Он ошибся.

Но Эйнштейн тоже ошибся…

К: Да, но разница в том, что ученые обычно радуются своим ошибкам, ведь они значат, что еще многое предстоит узнать. Можно играть в смысловые игры, но я считаю, что если вы посмотрите на людей, чьи работы способствовали компьютерной революции, от Тьюринга до фон Неймана и, да, Бертрана Рассела, в какой-то степени, я думаю, вы обнаружите, что именно математики оказали большое влияние. И логику можно, конечно, считать частью философии, но я думаю, что суть логики — математическая.

Вы считаете, что похожее напряжение существует между теоретической и практической физикой?

К: Иногда, но его там быть не должно. Физика — это практическая наука. Как физик-теоретик я признаю, что именно эксперименты двигают науку, и очень редко бывает наоборот. Эйнштейн, конечно, является очевидным исключением, но даже он занимался наблюдениями. Обычно именно Вселенная удивляет нас, а не наоборот.

Если говорить о вашей книге «Вселенная из ничего», чего вы хотели добиться, когда начинали ее писать?

К: Каждый раз во время написания книги я думаю о том, как зацепить читателя. Людям интересна наука, но они не всегда знают, что она им интересна, поэтому я пытаюсь найти способ привлечь их внимание. Я воспринимаю преподавание и писательскую деятельность как соблазнение; вы идете туда, где есть люди, находите то, что им интересно, и пытаетесь использовать это, чтобы убедить их в том, что им будет интересен материал, о котором вы будете рассказывать.

Религиозный вопрос «Почему существует нечто, а не ничто?» появился вместе с людьми, и сейчас мы действительно подходим к тому моменту, когда наука начинает задаваться этим вопросом. И я решил, что могу использовать его как способ оценить по достоинству революционные перемены, которых мы достигли в понимании картины Вселенной. Я написал книгу не для того, чтобы нападать на религию саму по себе. Цель книги в том, чтобы выделить все те невероятные факты, которые мы сейчас знаем о Вселенной. Когда я читал некоторые отзывы о книге, мне казалось, что я автоматически становился назойливым и неприятным, когда пытался объяснить что-то закономерное.

Ричард Докинз писал послесловие для книги — тогда оно мне показалось немного пафосным, но я все равно его одобрил, — где он сравнивает мою книгу с «Происхождением видов». Разумеется, как научный труд, моя работа даже близко не стоит с книгой «Происхождение видов», которая является одной из величайших научных работ, написанных когда-либо. И я говорю это как физик; я часто высказывался в пользу того, что Дарвин был более великим ученым, чем Эйнштейн. Но есть одно сходство между моей книгой и книгой Дарвина — до Дарвина жизнь была чудом; каждый аспект жизни воспринимался как чудо, каждый вид был создан, и т. д. А Дарвин показал, что теоретически простые законы могли правдоподобно объяснить многообразие жизни. И пока мы все еще не знаем изначальные истоки жизни, для большинства людей представляется возможным, что в определенный момент химия стала биологией. Меня поражает, что сейчас мы можем с убеждением сказать: Вселенная наполнена материей, которая происходит из очень простого истока, самого простого из всех начал: из ничего. Мы к этому пришли благодаря революционным изменениям в нашем понимании Вселенной, и мне казалось, что это стоит отметить. Так что я решил использовать этот вопрос, чтобы люди осознали, в какой удивительной Вселенной мы живем.


«Философия не развивалась 2000 лет»

В своей книге вы утверждаете, что физика однозначно продемонстрировала то, как нечто появляется из ничего. Вы имеете в виду, что физика объяснила, как частицы могут возникать из так называемого космического пространства, или вы делаете более глубокий вывод?

К: Я делаю более глубокий вывод, но в то же время вы, кажется, искажаете мои слова. Я не утверждал, что физика показала, как что-то может появиться из ничего; физика показала, как это может произойти с помощью правдоподобных физических механизмов. В интеллектуальном плане я стараюсь быть абсолютно честным во всем, что пишу, особенно когда речь заходит о том, что мы знаем и чего не знаем. Если ты пишешь для людей, то нельзя преувеличивать свои доводы, поскольку люди поверят тебе. Они видят, что я физик, и поэтому если я скажу, что протоны — это маленькие розовые слонята, мне могут поверить. Поэтому я стараюсь вести себя очень осторожно и ответственно. Мы не знаем, как что-то получается из ничего, но мы знаем правдоподобные способы, с помощью которых это происходит. Но разумеется, в своей книге я говорю много о чем еще. То, что можно создавать частицы из ничего — поразительно; то, что это можно делать без нарушения закона сохранения энергии — тоже поразительно. То, что «ничто», а именно, космическое пространство, нестабильно — удивительно. Но я буду первым, кто заявил, что космическое пространство, которое я описываю, необязательно является «ничем», хотя я добавлю, что этого было вполне достаточно для Августина (христианский теолог и философ, влиятельнейший проповедник, епископ Гиппонский, живший в 4-5 вв. до н. э.; один из Отцов христианской церкви, основатель августинизма; родоначальник христианской философии истории — прим. Newочём) и тех, кто написал Библию. Для них вечная пустота была определением «небытия», и я показываю, что это «небытие» больше не является тем, что я называю «ничто».

Но, наверное, в 2012 году дискутировать о физике с Августином не так уж интересно.

К: Это намного интереснее того, что написали некоторые слабоумные философы о моей книге. Учитывая то, что мы знаем о квантовой гравитации или то, что мы о ней предполагаем, нам известно, что пространство может образовываться там, где его не было. Поэтому получается ситуация, когда в пространстве не было частиц, и самого пространства тоже не было. Это намного ближе к «ничему».

Но, конечно, потом люди говорят, что это не «ничто», потому что из него можно что-то создать. Они спрашивают, и вполне оправдано, откуда происходят законы физики. И в последней части книги утверждается, что мы пришли к мнению — которое мне самому не нравится — что сами законы физики могут быть случайным явлением окружающей среды. Согласно этой теории, физика становится наукой об окружающей среде, и законы физики появляются вместе с появлением Вселенной. И на мой взгляд, это последний гвоздь в гробу «небытия».

Звучит так, как будто вы утверждаете, что «ничто» — это на самом деле квантовый вакуум, и он нестабилен таким образом, что благодаря ему, появление материи и пространства неизбежны. Но у квантового вакуума есть характеристики. Он является объектом уравнений квантовой теории поля. Почему мы должны думать о нем как «ничто»?

К: Это был бы обоснованный аргумент, если бы это было все, о чем я утверждаю. Между прочим, эта ваша фраза о том, что нечто является квантовым полем, довольно размыта. Это еще один термин, который теологи и философы стали использовать, так как они не знают, что это вообще такое, но благодаря которому их слова приобретают вес. Когда я говорю о космическом пространстве, я говорю о квантовом вакууме, но когда я говорю об отсутствии какого-либо пространства, я не понимаю, как это можно назвать квантовым вакуумом. Действительно, я применяю законы квантовой механики к этому, но я применяю их к «ничему», то есть буквально к «ничему». Ни пространства, ни времени, ничего. Наверное, были мета-законы, которые это создали, но как можно назвать такую несуществующую Вселенную «чем-то» — за гранью моего понимания. Когда вы доходите до уровня создания пространства, приходится утверждать, что если не было ни пространства, ни времени, не было никакого уже существующего квантового вакуума. Это более поздняя стадия.

Даже если вы согласитесь с утверждением, что «ничто» это не «небытие», вам придется признать, что это «ничто» используется в философском смысле. Но мне все равно, что это «ничто» значит у философов; мне важнее «ничто» реальности. И если это «ничто» реальности наполнено материей, что ж, пусть так.

Но мне не нужно соглашаться с этим утверждением, потому что пространство не существовало в состоянии, о котором я говорю, но конечно, потом вы скажете, что законы квантовой механики существовали, и что это уже что-то. Но я не знаю наверняка, что эти законы тогда существовали. На самом деле, большинство законов природы не существовали до того, как появилась Вселенная; они появились вместе с Вселенной, по крайней мере, в рамках теории о Мультивселенной. Силы природы, определение частиц — все это появилось вместе со Вселенной, и, возможно, в другой Вселенной существуют другие силы и другие частицы. У нас еще нет таких математических знаний, чтобы описать Мультивселенную, поэтому я не берусь утверждать, что эти законы неизменны. У нас также нет квантовой теории гравитации, поэтому я не могу сказать вам наверняка, каким образом появилось пространство, но утверждать, что квантовый вакуум, в котором есть частицы, является таким же вакуумом, в котором частиц нет — значит не понимать теорию поля.

Не думаю, что кто-то утверждает, что это одно и то же…

К: Ну, я читал в The New York Times отзыв о моей книге одного слабоумного философа, который каким-то образом умудрился написать, что наличие частиц и их отсутствие — одно и то же, но это не так. Квантовое состояние Вселенной может меняться, оно динамично. Он не понял, что если применять квантовую теорию поля к динамичной Вселенной, все может измениться, и может получиться вакуум другого вида. Когда сначала нет частиц, а потом есть, это кое о чём говорит.

Лично для меня, как для дилетанта, проблема заключается в том, что когда вы рассуждаете об объяснительной силе науки, для каждой стадии у вас есть «что-то» — даже если это всего лишь сгусток чего-то или просто свод законов, — здесь должен следовать вопрос об истоках этого «нечто». И поэтому, когда я читаю название вашей книги, я читаю его как «вопросы об истоках закрыты».

К: Что ж, здорово, если это заставило вас прочитать книгу. Но если серьезно, я никогда не делал такого заявления. По сути, в предисловии я попытался объяснить, что вы можете спрашивать «почему?» вечно. На определенном уровне могут возникнуть вопросы, на которые мы не можем ответить, но если мы можем ответить на вопросы из категории «как?», то мы должны это делать, поскольку именно такие вопросы имеют значение. Это может быть бесконечным набором вопросов, но я утверждаю в конце книги, что теория Мультивселенной может ответить на них. От теории Первоначал Аристотеля до Первопричин Католической церкви нами всегда двигала идея чего-то вечного. Если Мультивселенная действительно существует, то у нас есть бесконечный объект изучения — бесконечный по времени и пространству в противоположность нашей Вселенной, которая конечна. Отсюда мог бы возникнуть вопрос «откуда появилась Мультивселенная?», но если она бесконечна, она бесконечна. Если мы не можем ответить на этот последний вопрос, надо честно писать об этом в книге. Но если можно показать как благодаря набору физических механизмов могла появиться наша Вселенная, то это удивительно, и это нужно отметить. Я никогда не пытался ответить на все эти бесконечные «почему»; и насколько я знаю, количество таких вопросов уменьшается. Мультивселенная могла бы объяснить все вечным существованием, так же как Бог объясняет все вечным существованием, но есть огромная разница: у Мультивселенной есть хорошее обоснование, а Бог — это просто порождение интеллектуальной лени.

Раньше вы довольно красноречиво говорили о Мультивселенной, идее того, что наша Вселенная, возможно, является одной из множества Вселенных, вероятно, бесконечного числа Вселенных. С вашей точки зрения, может ли теоретическая физика дать какое-нибудь убедительное обоснование тому, как появилась такая структура?

К: С одной стороны, да, с другой — нет. Есть множество Мультивселенных, о которых говорят в физике. Самая убедительная теория возникла из гипотезы, которую называют Инфляционной моделью Вселенной, представляющейся нам вполне реальной, потому что она создает эффекты, совпадающие почти со всем, что мы можем сейчас наблюдать. Из того, что мы знаем о физике элементарных частиц, вполне вероятно, что на ранней стадии Вселенная прошла период ускоренного расширения. Но это расширение, как мы его понимаем, никогда не заканчивается — только в определенных участках, которые затем становятся такими Вселенными, как наша. При Инфляционной модели Вселенной, возникает Мультивселенная, и со временем появляется бесконечное число отделенных друг от друга Вселенных, в каждой из которых законы физики отличаются друг от друга. Есть реальный механизм, с помощью которого это можно просчитать.

Теоретически, все это происходит из небольшого участка пространства, которое с течением времени становится бесконечным. Эта Мультивселенная поддается вычислениям, которые практически необходимы при такой модели, поскольку очень тяжело приблизиться к ней. Согласно всем имеющимся данным, наша Вселенная, скорее всего, получилась в результате периода расширения; и вполне возможно, что за нашим горизонтом есть другие Вселенные, которые тоже были созданы благодаря расширению, и что бóльшая часть Мультивселенной все еще расширяется.


Мультивселенная в исполнении художника

Можно ли как-то практически изучить это? Как вы представляете себе Мультивселенную?

К: Как можно отличить Мультивселенную, если остальные Вселенные находятся за пределами нашего горизонта? Напоминает философию. В лучшем случае. Но представьте, что у нас есть какая-то теория фундаментальных частиц, которая бы объясняла, почему есть три вида фундаментальных частиц, и почему протон в две тысячи раз тяжелее электрона, и почему есть четыре силы природы и т. д. Она бы также предсказала период расширения Вселенной на ранней стадии, предсказала бы все, что мы видим. Тогда можно было бы проследить всю эволюцию ранней Вселенной и посмотреть, как мы здесь оказались. В дополнение к тому, что такая теория описывала бы все, что мы видим, с её помощью у нас бы появилась информация о всех Вселенныех, которые недоступны для нашего взгляда. Если бы у нас была такая теория, точные прогнозы, которые бы она делала обо всем, что мы видим, могли бы доказывать высокую вероятность прогнозов о том, чего мы не видим. И тогда я бы мог увидеть практическое доказательство такой Вселенной, подтверждающее существование Мультивселенной, даже если бы мы никогда сами ее не увидели.

Вы утверждали, что ваша книга должна описать «революционные изменения в нашем понимании Вселенной, прошедшие за последние 50 лет — революции, которые следует считать пиком нашей умственной деятельности». Я считаю вашу книгу достойным проектом, и, как и вас, меня печалит, что некоторые наиболее выдающиеся открытия физиков еще не проникли в нашу культуру. Но можно ли передать все достоинства этих открытий без нападок на предыдущие системы взглядов, особенно когда эти системы взглядов необязательно являются научными?

К: Думаю, да. Мне импонирует ваша точка зрения в одном, и я обсуждал это с Ричардом Докинзом. Я часто говорил ему, что если хочешь, чтобы люди прислушались к тебе, не надо говорить им «Вы тупые». Но он ко мне не прислушался.

Это хорошая стратегия, и сложно сказать, когда нужно ею пользоваться. Написать книгу меня побудило открытие того, что природа «ничего» изменилась, и мы обнаружили, что «ничто» находится практически везде, и у него есть свои свойства. Мне это представляется невероятным открытием. Но как мне преподнести его? Я делаю это с помощью вышеупомянутого вопроса о том, что «что-то» происходит из «ничего». И частью этого является реакция напыщенных теологов, которые говорят: «Из „ничего“ ничего не происходит», но это просто пустые слова. Я считаю, что в определенный момент нужно идти на провокации. Наука предназначена для того, чтобы заставлять людей чувствовать себя неуютно. И перешел ли я черту — это хороший вопрос, но я подозреваю, что если людей это возмущает, значит, в некоторой степени я все-таки повысил уровень осведомленности.

Самое неприятное в этом всем, и я осознал это совсем недавно, что некоторые люди думают, будто им даже не надо читать мою книгу, так как, по их мнению, я не понял фундаментальный вопрос теологии. Но я подозреваю, что эти люди все равно не были бы открыты к понимаю моей книги. Стивен Вайнберг (американский физик, лауреат Нобелевской премии по физике в 1979 году «за вклад в объединённую теорию слабых и электромагнитных взаимодействий между элементарными частицами, в том числе предсказание слабых нейтральных токов» — прим. Newочём) сказал об этом лучше всего: наука не делает невозможной веру в бога, она лишь допускает возможность неверия. Это в корне важная мысль, особенно когда космология приближает нас к времени, когда мы можем задавать вопросы, из-за которых, без сомнений, люди будут чувствовать себя неуютно. Это было субъективное мнение с моей стороны, от которого я не откажусь, но знать наверняка невозможно.

Вы выработали чудесное умение объяснять сложные научные понятия так, чтобы они просвещали и вдохновляли даже несведущих. В религиозных сообществах есть люди, которые искренне интересуются физикой и космологией, и ваша книга способна разжечь и усилить этот интерес. Но меня беспокоит то, что вы рискуете уменьшить свою потенциальную аудиторию, говоря о своих открытиях на языке, взятом из конфликта культур — и что это может сослужить дурную службу вашим идеям.

К: В перспективе такое возможно. Я посещал фундаменталистские колледжи, я был на Fox News, и наибольший отклик я получил после фразы «Вам не нужно быть атеистом, чтобы верить в эволюцию». Ко мне подходили дети и говорили, что это очень сильно на них повлияло. Так что вы не зря это отметили, но всё же в своей книге я никогда не утверждаю, что у нас есть все ответы, а утверждения об обратном я нахожу излишне помпезными. И да, могут найтись люди, которым нужны все ответы и которые не притронутся к моим книгам из-за того, как я обошелся с данной темой, но я считаю, что люди должны набраться смелости и спросить себя: «Можно ли познавать Вселенную без божьей помощи?» Так что вы правы, я потеряю некоторых людей; но в то же время я надеюсь, что приобрету тех, кому хватит храбрости вылезти из танка и задать себе этот вопрос. И в наши дни это больше всего поражает меня — если ты задаешь вопрос, тебе говорят, что ты кого-то оскорбляешь.

Автор: Росс Андерсен, старший редактор в Aeon Magazine.
Оригинал: Atlantic.

Перевели: Екатерина Евдокимова и Георгий Лешкашели.
Редактировали: Артём Слободчиков и Евгений Урываев.