Наука

«Не дайте Нобелевской премии вас обмануть. Экономика — не наука»

admin
Всего просмотров: 206

Среднее время на прочтение: 7 минут, 24 секунды


Существование Нобелевской премии по экономике подразумевает, что человеческое общество подчиняется общим законам так же, как окружающий мир подчиняется законам физики
Фото: Джаспер Ритман

Нобелевская премия превозносит экономистов как авторов непреложных истин, тем самым поощряя их гордыню. И это приводит к катастрофе.

Обычная деловая практика. Именно таким будет скрытый посыл шведского Риксбанка, присуждающего Нобелевскую премию по экономике — точнее, если вспомнить ее полное название, «премию по экономическим наукам памяти Альфреда Нобеля». Осенью ровно семь лет назад практически все представители связанных с экономикой профессий были застигнуты врасплох глобальным финансовым кризисом и последующей «паникой, ставшей самой глубокой с 1930-х годов». И тем не менее, уже в понедельник экономическую науку вновь будут восхвалять наравне с физикой, химией и медициной.

Проблема не в том, что существует Нобелевская премия по экономике, а в том, что не существует аналогичных премий в области психологии, социологии, антропологии. Этот факт как бы говорит нам, что экономика это не общественная наука, а точная, наряду с физикой или химией — и это несоответствие не только поощряет гордыню экономистов, но и меняет наш образ мышления в отношении экономики.

Существование Нобелевской премии по экономике подразумевает, что человеческое общество подчиняется общим законам так же, как окружающий мир подчиняется законам физики: эти законы могут быть поняты и описаны нейтральными терминами, и развитие общества может быть смоделировано, как течение химических реакций или движение звезд. Из-за этого может сложиться впечатление, что экономика занимается не созданием заведомо несовершенных теорий, а открытием непреложных истин.

Чтобы продемонстрировать, какую опасность может повлечь за собой подобный подход, достаточно вспомнить о судьбе американского хедж-фонда LTCM (Long-Term Capital Management), у истоков которого в 1994 году стояли Майрон Шоулз и Роберт Мертон. В процессе своей работы по изучению деривативов (производных ценных бумаг) Шоулз и Мертон создали модель, позволяющую реализовывать безопасную, но неизменно прибыльную стратегию торговли на бирже. В 1997 году они были удостоены Нобелевской премии. Год спустя LTCM потерял $4,6 млрд менее чем за четыре месяца. Чтобы предотвратить угрозу мировой финансовой системе, потребовалось дополнительное финансирование. Как выяснилось, фондовые рынки не всегда развиваются в соответствии с моделью.

В последующем десятилетии та же слепая вера в силу и мудрость финансовых моделей сформировала катастрофическую культуру самодовольства, которая привела к краху в 2008 году. Зачем банкирам задаваться вопросами о безопасности нового финансового продукта, если модели уверяют их в том, что все в порядке? Зачем давать регуляторам реальную власть, если модели могут сделать работу за них?

Многие экономисты, похоже, приходят к определению собственной специальности в научных терминах: в их понимании это «неуклонно растущая масса объективных знаний». За последние десятилетия в процессе преподавания экономики в университетах все больше внимания стало уделяться математическим методам, комплексному статистическому анализу и математическому моделированию вместо наблюдения за реальными экономическими процессами.

Рассмотрим данную (вырванную из контекста) цитату из книги бывшего директора Лондонской школы экономики Говарда Дэвиса, вышедшей в 2010 году под названием «Кризис: кто виноват?»: «Ощущается нехватка практических исследований, направленных на непосредственное изучение торговой биржи». Вы можете ответить: хорошо, так почему бы не сделать с этим что-нибудь? В конце концов, на момент написания этих строк Дэвис был главой самого престижного заведения в Европе, специализирующегося на экономических исследованиях, которое располагается в пяти шагах от тех самых лопнувших банков.


Говард Дэвис в 2006 году. Фото: Имон Маккейб для Guardian

Во всех этих банках существуют «структурные подразделения, ответственные за утверждение финансовых продуктов». Там заседают команды банковских служащих, которые решают, следует ли банку принимать тот или иной новый комплексный финансовый продукт. Если бы экономика была общественной наукой, как социология или антропология, ее адепты брали бы интервью у членов таких подразделений, подсчитывали бы минуты, затрачиваемые на проведение собраний, и старались бы посетить как можно больше подобных встреч. Именно так выглядят исследовательские методы, применяемые в полевых, «качественных» общественных науках, которые экономисты сбрасывают со счетов за их «мягкость» и ненаучность. Справедливости ради стоит заметить, что такой подход действительно имеет серьезные методологические изъяны, такие как недоказуемость, ошибка выборки или предвзятое отношение наблюдателя. Но разница в том, что представители других социальных наук в открытую говорят об этих погрешностях, утверждая, что хотя наши представления о людях принципиально отличаются от наших представлений о мире природы, такие несовершенные наблюдения, тем не менее, крайне важно проводить.

Сравните это с позицией бывшего управляющего центральным банком Алана Гринспэна, одного из создателей дерегулирования экономики и ярого сторонника создания моделей. После наступления кризиса Гринспэн выступил перед комитетом конгресса США, чтобы объяснить свои действия. «Я совершил ошибку, предположив, что защита своих акционеров и их равенства в компаниях входит в личные интересы организаций, в особенности банков и им подобных», — сказал тот, кого коллеги-экономисты называли не иначе, как «маэстро».

Другими словами, Гринспэн не мог себе представить, что банкиры способны сравнять собственные банки с землей. Если бы маэстро прочел хотя бы пару книг финансистов-антропологов, ему, возможно, стало бы проще представить себе такую стратегию поведения. К тому же он бы знал, что за последние десятилетия банки прочно переняли культуру «нулевой гарантии занятости», в основе которой лежит принцип «найми, чтобы уволить», обладая при этом менталитетом «нулевой терпимости», который можно объяснить следующим образом: «Если вы можете оказаться за дверью в течение пяти минут, то таков ваш предел».

Хоть все это и было в новинку для Гринспэна, для антрополога Карен Хо, которая провела несколько лет стажировки в банке на Уолл-стрит, это было очевидно. Ее книга «Ликвидированные» подчеркивает ключевую роль нулевой социальной защищенности на Уолл-стрит (та же система регулирует лондонский Сити). Книга финансового социолога Винсента Лепине «Codes of Finance», повествующая о подразделениях комплексных финансовых продуктов Банка Франции, детально описывает то, как преемственность организации страдает от того, что люди часто и в короткие сроки меняют место работы.

Пожалуй, самое пагубное влияние на состояние экономики в общественной жизни оказала гегемония технократического мышления. Политические вопросы о том, как стоит управлять обществом, стали рассматриваться в контексте технических проблем, что привело к роковым изменениям в восприятии политики как арены, где общество может обсуждать средства и цели. Рассмотрим такое важнейшее явление, как валовой внутренний продукт. В своей книге «23 факта о капитализме, о которых вам не хотят говорить» Ха-Джунг Чанг ясно дает понять, что выбор того, что не включать в понятие ВВП (работа по дому, например), очень зависит от идеологии. То же самое касается инфляции, поскольку в решении не уделять большого внимания взрывному росту цен на жилье и ценные бумаги при расчете инфляции ни о какой нейтральности речи не идет.


Чхан Ха Джун на фестивале в Хей-он-Уай, Уэльс. Фото: Дэвид Левенсон/Getty Images.

ВВП, инфляция и даже показатели роста не являются объективными показателями экономического состояния, вне зависимости от того, как много экономистов, телеведущих и политиков хотят, чтобы это было так. Большая часть экономики — это политика, замаскированная под технократию — признав это, можно открыть пространство для политических дебатов и изменений, которых так не хватало за последние 7 лет.

Не будет ли крайне полезно слегка поставить экономику на место, изменив премию таким образом, чтобы ее вручали представителям всех социальных наук? Нобелевская по экономике даже не «настоящая» Нобелевская, она была учреждена центральным банком Швеции лишь в 1969 году. Хотя в последнее время ей награждались , в основном, нетрадиционные практики, такие, как психолог Даниэль Канеман. Тем не менее, Канеман был награжден за вклад в экономику как науку, по-прежнему оставляя эту область в центре внимания.

Подумайте о том, как Нобелевская по литературе выводит малоизвестных авторов на мировую сцену, или как Нобелевская премия мира побуждает нас к мировому диалогу: Нобелевский лауреат по литературе Нагиб Махфуз открыл арабскую литературу широкой публике, а прошлогодняя премия Каилаша Сатьярти и Малалы Юсуфзай вывела на повестку дня право всех детей мира на образование. Тем временем, Нобелевские премии по экономике выдаются за «вклад в разработку метода анализа временных рядов в экономике при временной изменчивости цен» (2003) и «анализ структуры торговли и локализацию экономической активности» (2008).

Нобелевская премия в области социальных наук могла бы играть подобную роль, скармливая мировой общественности открытия. Отличный для нее кандидат — социолог Зигмунд Бауман, чья работа о «текучем модерне» пост-утопического капитализма заслуживает максимально возможной аудитории. Ричард Сеннетт с его работой по «коррозии характера» среди работников современной системы экономики — еще один кандидат. Согласятся ли экономисты добровольно разделить свою престижную премию с другими? Их собственные экономические предположения об эгоизме человека заставляют думать, что нет.

Автор: Йорис Льюэндийк.
Оригинал: Guardian.

Перевели: Дмитрий Грушин, Денис Пронин.
Редактировали: Варвара Болховитинова, Дмитрий Грушин, Артём Слободчиков.