Наука

«Мозг, который не мог запоминать»

admin
Всего просмотров: 563

Среднее время на прочтение: 27 минут

Мозг Генри Молейсона в лаборатории Университета Калифорнии, Сан-Диего. Фото: Спенсер Лоуэлл, 2009 год.

— Вы можете сказать, кто сейчас является президентом США?

Мужчина и женщина сидели в кабинете Клинического исследовательского центра Массачусетского технологического института. На дворе был 1986 год, и мужчине, Генри Молейсону, тогда почти исполнилось 60 лет. Он был одет в спортивные брюки и рубашку в клетку, носил очки в толстой оправе и густую шевелюру. На мгновение он задумался над вопросом.

— Нет, — ответил он, — я не могу.

Женщина — это Дженни Огден, научный сотрудник Университета Окленда в Новой Зеландии, после защиты докторской диссертации она вела исследовательскую деятельность. Одним из самых волнительных моментов за время ее пребывания в MIT стала возможность поработать с Генри. В ее области — нейропсихологии — он был легендарной фигурой, кем-то между рок-звездой и святым.

— Какого последнего президента вы помните?
— Я не…, — он замолчал на секунду, обдумывая вопрос. У него был мягкий робкий голос и теплый акцент выходца из Новой Англии.
— Айка, — сказал он наконец.

Инаугурация Дуайта Д. Эйзенхауэра состоялась в 1953 году. С тех пор Земля сделала более тридцати оборотов вокруг Солнца, однако мир Генри застыл на орбите. Это произошло из-за того, что в 1953 году он перенес экспериментальную операцию на головном мозге, в результате которой были повреждены глубинные церебральные структуры, в том числе гиппокамп, мозжечковая миндалина и энторинальная область коры. Операция производилась на обоих полушариях и должна была избавить его от эпилептических припадков, однако результатом стала глубокая амнезия, и теперь он может удержать в голове лишь то, что происходило с ним в последние 30 секунд или около того. Этот катастрофический для Генри исход стал благом для науки: к 1986 году пациент Г. М. — как его называли в бесчисленных статьях и книгах — стал, пожалуй, самым важным объектом исследований о человеке и причиной революционных открытий в нашем понимании механизмов работы памяти.

Конечно же, сам Генри этого не знал. Не важно сколько раз ученые говорили ему о том, что он знаменит, он забывал об этом снова и снова (и был весьма своеобразной знаменитостью: ученые держали в строжайшем секрете даже его имя, открыв его общественности только после смерти; оно было в некрологе на последней странице этой газеты). По той же причине Генри не знал, почему сейчас, в кабинете MIT, он находится в инвалидном кресле — он просто не помнил, как вывихнул лодыжку несколько недель назад.

У Генри были большие уши, большие руки и, чаще всего, широкая улыбка. Чуть раньше Огден спросила у него, может ли он определить ее акцент, и он предположил, что акцент британский, либо канадский, либо шведский. Потом она дала ему небольшой список, из которого можно было выбрать верный ответ, и тогда он выбрал новозеландский. Она попросила рассказать все, что он знает о Новой Зеландии. Генри впечатлил ее, верно отметив, что это страна из двух островов. Раньше он любил в свободное время разгадывать кроссворды и обладал неплохими знаниями по географии. Это одна из тех особенностей, которыми Генри восхищал исследователей: его амнезия часто казалась, как они это называли, строгой. В его мозге находилась бездонная яма, куда проваливались все новые события, однако если стоять у края, то кажется будто бы он вполне нормальный человек.

— Теперь, — продолжает Огден,— если я скажу вам, что нынешний президент раньше был кинозвездой, это поможет? Не самой хорошей кинозвездой, но давным-давно он все же снимался в кино. Думаю, в основном это были вестерны. И сейчас это президент Соединенных Штатов. Это Рэй..?

Первая часть фамилии сделала свое дело.

— Рейган, — выдал он.
— Рейган! Очень хорошо. Вы помните, что он был кинозвездой?
— В общем, да.

Некоторое время они говорили других кинозвездах, которых смог вспомнить Генри: Гэри Купере, Мирне Лой, Джимми Стюарте.

— Что насчет Фрэнка Синатры?
Генри обдумал этот вопрос.

— Ну, он спел много песен, снимался в кино, выступал на сцене и на радио и записывал свои песни».
— Как думаете, Фрэнк Синатра еще жив?»

Генри немного помолчал.

— Этого я не знаю.

Подобные вопросы — о том кто еще жив, а кто уже нет — ученые задавали ему неустанно. Они хотели понять, действительно ли даже самые радикальные события — а нет ничего более радикального, чем смерть — не остаются в памяти. В какой-то момент Генри, отвечая на один из прочих вопросов Огден, рассказал, что живет со своей матерью в Восточном Хартфорде, однако насчет отца он уверен не был, поскольку, возможно, его уже не было в живых. На самом деле Генри жил в доме инвалидов и время от времени его забирали в MIT для исследований, а его родители давно скончались. Когда Генри узнавал о чьей-то смерти, он по-своему тихонько горевал, однако если ему никто постоянно не напоминал об утрате, то в его голове умершие вновь оживали. Этот круг смертей и воскрешений может быть очень болезненным. Уже какое-то время Генри носит с собой листок бумаги с напоминанием о том, что его отца нет в живых.

Теперь Огден спрашивает о тех, кто еще жив, о ком-то, кто не был ни знаменитостью, ни родственником Генри, но о тех, кого Генри видит постоянно.

— Кто такая или что такое Сью Коркин? — спрашивает Огден.
— Ну. Она была… вроде как сенатором.
— Сенатором?.
— Ага.

Отношения между Сюзанной Коркин и Генри Молейсоном были из тех, которые, если проследить их развитие с самого начала, можно назвать судьбоносными. Коркин родилась в больнице Хартфорда, где Генри проделали операцию на мозге. Она выросла на противоположенной стороне улицы от нейрохирурга, который оперировал Генри и крепко дружила с его дочерью. Девочки любили болтать до глубокой ночи по телефону, сделанному из консервных банок, провод которого был натянут между окнами их спален. В итоге они вместе поступили в Колледж Смита. Коркин выбрала психологию и, по окончании колледжа, уехала в Монреаль, чтобы стать профессионалом и получить докторскую степень в Университете Макгилла. Ее научным руководителем стала Бренда Милнер, блестящий нейропсихолог, которая в 1957 году — совместно с бывшим соседом Коркин, нейрохирургом — опубликовала первую революционную работу о пациенте Г. М. Со временем Милнер переключилась на другую работу, а Коркин заняла ее место, возглавив исследования. Ее карьерный успех во многом опирался на возможность иметь свободный доступ к Генри, и Коркин стала одновременно его хранителем — рассматривая запросы других ученых, желавших с ним встретиться — и главным инквизитором.

Были ли эти отношения судьбоносными или нет, но, так или иначе, они были весьма необычными и по большей части односторонними. Коркин очень хорошо знала Генри, десятилетиями изучая его сильные и слабые стороны. Однако Генри, окутанный туманом амнезии, не знал о даже самого основного о Сюзанне Коркин. Каждая их встреча была для Генри первой, хотя и казалось, что за эти годы у него должны были накопиться какие-то обрывки чувств и ассоциаций. Возможно, неспроста упоминание Сюзанны Коркин вызвало образ сенатора в воображении Генри, поскольку она стала доминантной фигурой в его жизни.

Генри Молейсон в 1958 году. Фото: Сюзанна Коркин / The Wylie Agency

История развития науки о мозге богата на подобные односторонние отношения. Большую роль в том, что мы знаем о работе мозга, сыграли исследования пациентов, чей собственный мозг перестал работать. Несчастный случай, в результате которого железный прут пронзил левую лобную долю кроткого железнодорожного бригадира Финеаса Гейджа, превратив его в отъявленного хулигана, позволил ученым начать изучение функций лобных долей мозга, расположенных позади нашего лба и глаз. Человек с повреждением левой верхней височной извилины не способен понять что ему говорят, и благодаря этому нейролог Карл Вернике предположил, что данная область мозга отвечает за распознавание речи. Другой человек с повреждением левой нижней лобной извилины способен понимать речь, но не может произнести ничего, кроме одного слога — тан, тан — и, по словам французского хирурга Поля Броки, это отголосок церебральной функции воспроизведения речи.

В пантеоне искалеченных во имя просвещения мужчин и женщин Генри стоит особняком. Трудно преувеличить его вклад в развитие нашего понимания самих себя. До того, как Бренда Милнер приняла участие в публикации первой работы о Генри, повсеместно господствовала теория о том, что функции памяти не могут быть локализованы в одной области коры, а приобретение новой информации влияло на весь мозг в целом. Согласно этой теории — выстроенной на экспериментах по обучению лабораторных крыс — повреждения памяти пропорциональны количеству удаленной мозговой ткани независимо от того из какой области ткань удалена. Первая публикация Милнер о Генри, наряду с ее предыдущими работами, опровергла эту точку зрения. Элегантно и уверенно она продемонстрировала, что амнезия Генри была принципиальной — возможно самой разрушительной из всех, что она повидала — и была вызвана небольшими повреждениями гиппокампа и миндальных височных долей, полученных в результате операции. Это было поразительным открытием. И оно не было последним.

Спустя пять лет после первой публикации, Милнер опубликовала вторую работу, ставшую почти таким же откровением. В этой работе описывались постепенные улучшения результатов Генри при выполнении сложных упражнений на координацию глаз и рук, которые он выполнял в течение трех дней. Улучшение происходило несмотря на то, что Генри не помнил предыдущих попыток, и это позволило заключить, что в мозге существует по крайней мере две системы памяти — первая отвечает за осознанные и эпизодические воспоминания, вторая — связана с рабочими навыками и хранит «процедурные» воспоминания — и за работу этих систем отвечают разные участки мозга. Это был очередной ключевой шаг вперед для понимания того, как работает память. Первые две публикации Милнер, основанные на работе с Генри, можно назвать столпами, на которых держится современная наука о памяти.

Коркин продолжала исследования, и новые открытия, хотя и не столь громкие, продолжали происходить. Коркин и ее коллеги детально дополняли картину церебральных повреждений Генри, заполняя белые пятна, однако значение этой работы казалось ничтожным по сравнению с первоначальными достижениями Милнер. Совместно с коллегами Коркин обнаружила, что, если на грудь Генри поместить алгезиметр, прибор, вызывающий болевые ощущения, то Генри ничего не почувствует, даже если его кожа покраснеет и воспалится. Она выяснила, что если предложить ему два обеда подряд, то он съест оба, поскольку к подаче второго уже забудет, что только что пообедал. Она также выяснила, что он, по всей видимости, асексуален, и не удалось найти никаких доказательств тому, что он мастурбирует. Она также изучила все тонкости его темперамента, частоту спадов в настроении и характер его нечастых жалоб. Она обратила внимание на странные исключения в его амнезии, к примеру, он годами смотрел ситком «Все в семье» и время от времени заранее вспоминал, что Митхэд — это прозвище приемного сына Арчи Бэнкера. Коркин составила каталог его слов-паразитов, ошибочных словоупотреблений и дежурных фраз.

«Я поспорил сам с собой», — вновь и вновь говорил Генри.

По мере того, как проводилось все больше экспериментов и их данные аккумулировались, Генри становился все большим достоянием не только дня науки, но и для карьеры Коркин. Она открыла собственную лабораторию в MIT, а ее команда проводила исследования в нескольких областях, однако больше внимания всегда привлекали публикации, связанные с Генри. Когда они впервые встретились, Коркин была еще молодой двадцатилетней студенткой. Она повзрослела. Она стала известным профессором нейробиологии в одном из лучших университетов мира. Генри тоже стал старше, но сам он об этом не знал. В его поздние годы его часто спрашивали о том, сколько ему лет, и в ответ он выдавал череду догадок. Было ему тридцать, сорок, пятьдесят лет? Он имел очень смутное чувство времени. Затем кто-нибудь мог подвести его к зеркалу и наблюдать как он пристально вглядывается в свои постаревшие глаза.

«Я уже не мальчик», — в итоге говорил он.

Одним зимним днем 2008 года Генри умер. На следующее утро Коркин глядела в окно секционного зала Общей больницы Массачуссетса, наблюдая за тем, как двое мужчин отрезали верхушку черепа Генри. На протяжении сорока шести лет Коркин проводила с Генри односторонние встречи, постоянно представляясь старому другу. Теперь у них была последняя встреча, которую запомнит только она. Мужчины осторожно вытащили мозг Генри, и Коркин смотрела на него сквозь стекло, восхищаясь предметом, который всю ее карьеру был отдален от нее на один шаг.

Вспоминая этот момент позже, Коркин могла подобрать лишь одно слово для описания своих ощущений. Она писала, что это был «экстаз».

Было бы разумным предположить, что странные отношения между Сюзанной Коркин и Генри Молейсоном закончились в тот день, но это заключение было бы неверным. Как оказалось, одни из самых поразительных и тревожных эпизодов долгой саги Сюзанны Коркин и Генри Молейсона были еще впереди.


Доктор Уильям Бичер Сковилл (справа), проведший экспериментальную операцию на мозге Генри, фотография не датирована. Фото предоставил Люк Диттрих

В конце прошлой осени я поднялся на лифте на пятый этаж Комплекса нейрологии и когнитивных наук Массачусетского технологического института и прошел по длинному красному коридору к кабинету Сюзанны Коркин. Я знал Сюзанну Коркин с тех пор, как был ребенком. Помните ее подругу, дочь хирурга, с которой она говорила по телефону из банок на веревочке в детстве? Это была моя мама. Хирургом, проводившим экспериментальную операцию на Генри, был мой дедушка. Когда я рос, Коркин всегда была в числе гостей на званых обедах моей мамы. Мы уже много раз встречались.

Эта встреча должна была быть не такой, как прежние. Я заканчивал писать книгу о Генри, и Коркин была в ней центральной фигурой. До этого момента, однако, она была большей частью мне недоступна. Если я когда-нибудь и надеялся на то, что мои личные связи с Коркин дадут мне какой-то привилегированный доступ, то уже давно успел сдаться. Когда я впервые задумался о возможности написания книги о Генри, он был еще жив, но я забросил эти попытки, когда Коркин ознакомила меня с соглашением о конфиденциальности, где было сказано, что MIT даст мне доступ к «исследовательскому проекту „Пациент с амнезией Г.М“» только в том случае, если у университета будет редакторский контроль над всем, что я захочу опубликовать. Когда после смерти Генри я решил еще раз попытаться рассказать его историю, Коркин неоднократно отклоняла мои просьбы об интервью, сказав, что она работает над собственной книгой о Генри и что ее литературный агент рекомендовал ей не говорить со мной.

В этот раз я не отказался от проекта. Вместо этого я годами бегал от одного пыльного архива к другому, из одной новейшей лаборатории в другую, говорил с другими исследователями, работавшими с Генри, и другими нейрохирургами, работавшими с моим дедом. Я шел по следу Генри по самым разным и неожиданным тропам, и то, что я обнаруживал, бывало то захватывающим, то тревожным, начиная еще со времени предшествующего тому, как мой дед просверлил Генри две дырки в голове, вытащил его лобные доли и вытянул из него одни из самых глубоких и загадочных мозговых структур. Сомнительная этика этой операции — катастрофическое размытие грани между медицинским исследованием и медицинской практикой — сразу стала ясна, но мое расследование в конце концов подняло серьезные вопросы об обращении с Генри после того, как он покинул операционную, в десятилетия, которые он провел в качестве объекта исследований, и в те восемь лет, что прошли после его смерти.

Коркин поприветствовала меня в своем кабинете и села напротив за небольшой круглый стол. Ей было 78 лет, и она уже полноценно не занималась исследованиями и преподаванием. У нее были короткие рыжеватые волосы, на носу — очки в красной оправе. Она всегда была субтильной, но теперь выглядела необыкновенно худой, потому что боролась с серьезной болезнью. Она предложила мне миску французского шоколада. Я был благодарен ей за то, что она наконец согласилась на интервью, хотя с самого начала понимал, что простым оно не будет. Ее ответы были по большей части краткими, содержали самый минимум информации и носили клинический, бесстрастный характер, даже когда мы говорили о важных событиях ее прошлого.

Вскоре после того, как мы начали, я спросил ее, может ли она описать свою первую встречу с Генри, с человеком, которому предстояло определить труд всей ее жизни, и вот что она ответила:

«Нет, но это неудивительно. Потому что вы спрашиваете об эпизодическом воспоминании, а такие воспоминания, как правило, недолговечны, каким бы ни был эпизод. Я, конечно, не спорю, что есть исключения, например, когда девушку изнасиловали, и она помнит каждую деталь этого события. Но это происходит оттого, что подобные очень эмоциональные ситуации, скорее всего, просто проигрываются заново множество раз. Они мысленно заучиваются и семантизируются. Так что нет, я не помню, как я впервые пожала руку Генри, и даже если бы помнила, это была бы скорее выдумка, чем факт»

Но одни из самых важных моих вопросов касались куда более недавнего эпизода. Я хотел спросить Коркин о тайной войне за хранение мозга Генри. Это была война, о которой знали немногие, и война, в которой она победила. Это также была война с серьезными последствиями не только для будущего науки памяти, но и для ее прошлого.

Когда я затронул эту тему, Коркин сжала губы.

— Я вовсе не собираюсь с вами об этом говорить, — сказала она.
— Совсем? — переспросил я. — Потому что я хотел бы…
Коркин меня перебила:
— Вы хотели бы, и все остальные тоже хотели бы.

Сюзанна Коркин. Фото: Марк Марни/Writer Pictures/Associated Press

История войны за мозг Генри началась не в богатом конференц-зале на Пятой авеню в Манхэттене, но там состоялась одна из ее ключевых битв. Шел март 2013 года. В зале было больше десятка участников, впечатляющая компания ученых и администраторов из четырех крупных организаций — MIT, Госпиталь Массачуссетса, Калифорнийский университет Дэвиса и Калифорнийский университет Сан-Диего — а также из двух крупных грантовых организаций, Фонда Дана и Фонда Саймонса. Но главными участниками, главными противниками в этой войне, были Сюзанна Коркин и мужчина по имени Якопо Аннезе.

Аннезе был нейроанатомом. Он был красивым и харизматичным итальянцем, ездившим на Порше 1986 года. В то время ему было 47 лет, и прежде чем начать свою нынешнюю карьеру, он работал поваром. Он любил использовать кулинарные аналогии для описания различных элементов своей работы. Например, искусство нейрогистологии, где часто приходится препарировать и окрашивать тончайшие кусочки нервной ткани, он сравнивал с выпечкой, где температуры и сроки точно так же должны быть тонко отрегулированы и точно заданы без большого простора для импровизации. Он жил в США почти двадцать лет, взбираясь по академической лестнице от Римского университета к Дармуту, потом к Калифорнийскому университету в Лос-Анжелесе и, наконец, к посту в Калифорнийском университете Сан-Диего, где открыл собственную лабораторию, названную им Обсерваторией мозга.

У Обсерватории мозга была простая, но амбициозная цель: собрать самую полезную коллекцию мозгов в мире. Ее полезность не должна была быть пропорциональна размеру — существовали большие хранилища мозгов, с которыми Аннезе не мог конкурировать — скорее, она зависела от обращения и методов работы. Аннезе хотел заполучить исключительные образцы мозгов и сохранить их с помощью необычного процесса, разработанного им и его коллегами. Коркин впечатлила встреча с Аннезе, и позже она доверила ему предмет, ставший краеугольным камнем его коллекции. Вскоре после того, как Коркин пронаблюдала удаление мозга Генри из его черепа в 2008 году, она принесла его в небольшом холодильнике в аэропорт Логан в Бостоне, к входу в самолет JeBlue, передала его Аннезе и смотрела, как он садится в самолет. Аннезе купил два билета — для себя и для Генри.

Вернувшись в Сан-Диего, Аннезе запустил так называемый Проект Г.М. — вероятно, самый успешный пиар-ход в истории нейронауки. Ближе к первой годовщине смерти Генри он совершил в прямом интернет-эфире то, что сделало возможным всю дальнейшую работу: 53-часовое разрезание мозга Генри на 2 401 кусочек толщиной всего в 70 микронов. Трансляция набрала 400 тысяч просмотров, и научные авторы слетелись на нее, будто пчелы на мед. В ходе беззвучного эфира Аннезе помещал на скальпель маленькие стикеры, чтобы давать зрителям почувствовать атмосферу в своей лаборатории. «Включил White Album группы Beatles», — было написано на одном из них.

Когда представление окончилось, Аннезе и его помощники приступили к медленному, некрасивому и кропотливому процессу помещения кусочков на стекло. Они также делали «поверхностные снимки» — изображения высокого разрешения, снятые во время разрезания, когда камера, установленная над ножом, делала фото перед каждым его движением, чтобы создать трехмерную модель мозга Генри, которую можно было бы произвольно вращать, уменьшать и увеличивать. Аннезе поддерживал связь с Коркин на первых стадиях Проекта Г.М., посылая ей сообщения с новостями, обращенные к «Каре Сью», и получая в ответ смайлики.

Потом, спустя несколько месяцев после нарезания, Коркин стала просить вернуть ей мозг Генри. Поначалу она и ее коллеги просили только части мозга и кое-какие данные, которые Аннезе добыл с их помощью — поверхностные снимки и образцы ткани для экзаменов по невропатологии. Аннезе остерегался отдавать данные до заключения договора о том, как будет отмечена его работа. Он дал Коркин и ее коллегам кое-что из того, о чем они просили, но не все. Они не закончил свою работу, и после траты такого количества ресурсов он ожидал большей ясности. Чем дольше Аннезе затягивал дело, тем требовательнее становилась Коркин. В конце концов Аннезе подготовил работу на основе анализа мозга Генри и попросил Коркин добавить в нее свои находки. Но диалог между ними ослабевал. Вскоре после того, как Аннезе представил свою работу журналу Nature Communications без участия Коркин, в Нью-Йорке созвали собрание.

Стороны собрались за столом. Председателем был Джеральд Фишбах, на тот момент директор департамента бионаук в Фонде Саймонса. Когда все представились и Аннезе продемонстрировал свою работу над мозгом Генри, Фишбах попросил Аннезе изложить свои взгляды на хранение мозга. За две недели до этого MIT отправил в Калифорнийский университет Сан-Диего формальный запрос о передаче всех 2401 кусочков мозга Генри ученому, выбранному MIT.

«Я никогда не считал, что владею этим мозгом», — сказал Аннезе. Он сообщил собравшимся, что его не особо беспокоило, где будет в конце концов содержаться мозг Генри, но хотел убедиться, что при любом исходе он и его сотрудники удостоятся признания за вложенное время, деньги и труд. Казалось, что вопрос места хранения мозга Генри — с Аннезе в Калифорнийском университете или где-то еще по просьбе MIT — может быть быстро решен.

Якопо Аннезе. Фото: Спенсер Лоуэлл

«А как бы вы хотели все устроить», — спросил Фишбах, — «если вам все равно, где будет храниться ткань? Хотите решить сейчас или пусть комитет этим займется?»

Коркин перебила его. «Это решение не должно приниматься комитетом. Оно должно приниматься людьми, которым принадлежит ткань, а это Госпиталь Массачуссеттса и MIT. И наше решение таково: мы хотим, чтобы мозг хранился в лаборатории Дэвида». Дэвид — это Дэвид Амарал, руководивший исследованиями в Институте MIND в Калифорнийском университете в Дэвисе. MIT и Госпиталь Массачуссеттса предлагали переместить мозг Генри в Институт MIND, но не отменить право собственности на него.

«В каком смысле ткань принадлежит вам?» — спросил председатель.

«У нас есть заявление о пожертвовании мозга», — сказала Коркин. Затем она пустила по столу стопку ксерокопий какого-то старого документа. Из него следовало, что за 16 лет до смерти Генри он и его ближайший живой родственник согласились пожертвовать мозг Генри MIT и Mass General.

Хотя документы, казалось бы, проясняли вопрос относительно того, кто владеет мозгом, собрание стало приобретать все более конфликтный характер. Одним из пунктов повестки дня было обсуждение исследования Nature Communications, публикации которого не хотела Коркин. Анниз совершил жест, который, как он надеялся, посчитают примирительным: он рассказал Коркин, что редакторы издания согласились добавить ее имя как соавтора.

Коркин заявила, что добавление «имен к этой статье не поможет ее публикации». Она заявила: «Ее нужно переписать, чтобы она выглядела как серьезная научная работа».

— А это не серьезная научная работа?, — спросил Аннезе.
— Она написана не академическим языком, — ответила Коркин.
— Три других рецензента так не считают.

В беседу вмешался председатель. «Кто-то прочитал статью и отрецензировал ее», — сообщил он Коркин.

Один из коллег Коркин решил вставить свои пять копеек: «Возможно, все дело в том, что [статья Аннезе] не представляет собой законченное анатомическое исследование».

«Конечно, нет, — сказала Коркин. — Конечно, нет».

Председатель продолжил: «Мне неудобно критиковать публикацию, в создании которой я не принимал участия. Если вы [Аннезе] полагаете, что, по вашему мнению как специалиста, она заслуживает быть опубликованной, и рецензенты одобрили ее… Может оказаться, что эта работа не является окончательной версией. И написанием таковой придется заняться вам, Сью, и вашим коллегам, или Джакопо».

— Это просто мелодрама, — заявила Коркин, имея в виду статью Аннезе.
— Рецензенты сочли, что она написана научным языком, — отозвался Аннезе. — Пожалуйста, Сью, пришли мне свои комментарии.
— Ты называешь его Генри. Ну то есть, это так по-свойски! «Во время операции Генри…»
— Один из рецензентов считает эту информацию преимуществом.

Перебранка продолжалась еще полчаса, вплоть до конца собрания. В записке, позже разосланной всем участникам встречи, представители Dana Foundation резюмировали итоги собрания, которыми, по их мнению, стало принятие важных решений. Так, они пишут, что Коркин будет фигурировать в статье Аннезе в качестве соавтора, а также что «окончательным местом хранения» мозга Генри будет заведовать Дэвид Амарал из Института исследования разума при Университете Калифорнии-Дэвис. Однако то, какая из тканей будет подвергнута транспортировке и когда она состоится, определят Аннезе и Амарал.

Коркин быстро проглядела записку и вычеркнула строчку, касающуюся сроков и деталей перевозки. Поверх нее она написала, что U.C.S.D. просто «передаст все образцы тканей мозга Г.М., включая ткани, которые уже подверглись изучению», ученому, выбранному MIT. Предполагалось, что на этом этапе MIT и Mass General заключат соглашение, согласно которому «U.C.Davis будут предоставлены определенные права по использованию и распространению тканей, принадлежащих MIT и MGH». Насколько могла судить Коркин, мозг Генри принадлежал ей и ее коллегам, точка, и Аннезе не имел никакого права голоса по этому делу.

Несмотря на то, что вопрос относительно местонахождения мозга Генри оставался нерешенным, собрание в Нью-Йорке все-таки позволило достигнуть по крайней мере одного результата. Теперь, раз уж Коркин стала соавтором статьи Аннезе в Nature Communications, им пришлось общаться, чтобы согласовать правки, и это должно было помочь преодолеть возникшее между ними напряжение. В ходе последовавшей переписки обнаружилось, что, несмотря на все, сказанное ей во время собрания, основная причина недовольства Коркин, на которой она заостряла внимание, заключалась не в панибратском стиле Аннезе. Ее волновало нечто, обнаруженное Аннезе в мозгу Генри.

В частности, проведенное Аннезе исследование помогло выявить не замеченное ранее повреждение во фронтальной доле Генри. Оно располагалось в левом полушарии и, кажется, было нанесено антропогенным объектом. В черновике статьи Аннезе предположил, что его нанес мой дед, когда он поднимал фронтальные доли Генри, чтобы провести осмотр медиальных височных долей. Это наблюдение было важной находкой. Как подметил один из анонимных рецензентов статьи, «в ряде посвященных Г.М. работ по нейропсихологии особо отмечалось, что так называемая лобная функция не подвергалась никаким воздействиям». Другими словами, на протяжении предыдущих шести десятилетий нейропсихологи вроде Коркин интерпретировали результаты их работы с мозгом Генри, исходя из предположения, что повреждения были зафиксированы лишь в медиальных височных долях. Открытие нового дефекта могло поставить под вопрос некоторые их сделанных ими выводов относительно функционирования медиальных височных долей и потребовать пересмотра всего старого массива данных.

Когда Коркин отправила Аннезе свои правки статьи, она вычеркнула все упоминания об обнаруженном им новом повреждении фронтальной доли. В записке к Аннезе она объяснила, что «повреждение фронтальной доли не было зафиксировано ни на снимках, полученных на месте [снимках MIT, сделанных, пока мозг все еще находился в черепе Генри], ни на фотографиях свежеизвлеченного мозга», и «как бы то ни было, учитывать его было бы в высшей степени ошибочно». В продолжение записки она отправила Аннезе электронное письмо, в котором указала, что ее коллеги в MIT и Mass General «полагают, что существует значительная вероятность, что предполагаемое орбитофронтальное повреждение носит манипулятивный характер», то есть оно было нанесено после смерти, во время извлечения и последующего прямого взаимодействия с мозгом. Она добавила, что «ни с моей стороны, ни со стороны организации [Mass General] не предпринимается никаких попыток утаить результаты исследований».

В ответет Аннезе послал серию изображений со сканеров MIT, на которых, в противовес утверждениям Коркин, было зафиксировано повреждение. Снимки демонстрировали, что повреждение не могло быть вызвано манипуляциями с мозгом, произведенными после кончины его владельца. Аннезе также отправил Коркин изображения некоторых слайдов с тем самым отделом фронтальных долей Генри, и эти слайды подтверждали теорию о том, что причиной повреждения было использование антропогенного объекта наподобие «плоского шпателя для мозга», который мой дед использовал в ходе операции. О повреждении, как писал Аннезе Коркин, «ранее никем не сообщалось (мы установили, что оно присутствует даже на снимках со сканера MRI, датированных 1992-93) и оно, наравне с прочей информацией, представляет новые факты в исследовании». Он добавляет: «Я искренне не понимаю причин Вашего нежелания признать существование повреждения. … Речь идет о реальной плоти и крови. За пределами [медиальных височных долей] существует повреждение, оно бросается в глаза и о нем необходимо заявить. Не забывайте, что цель этой статьи и архива — стимулировать новые исследования, а также новые дебаты, наподобие тех, что происходили между нами».

Разногласия относительно повреждения и прочих аспектов статьи вскоре превратились в обмен колкостями. При участии посредника был проведен конференц-звонок, и со временем стороны достигли компромисса. Повреждение фронтальной доли останется в статье, однако оно не будет играть такую же значительную роль, которая придавалась ему в ранних черновиках.

Вскоре после этого в UCSD приняли решение отказаться от монополии на мозг. Будь Аннезе честен с самим собой, он признал бы, что какая-то часть его задумывалась о том, чтобы оставить мозг или, по крайней мере, его часть. Его эго наделило его чувством собственного превосходства. И чувством негодования. После того, как мозг покинул UCSD, Аннезе подал в отставку. «Я полагаю, что это, к сожалению, единственный способ обоснованно и достойно ответить на перемены, произошедшие в ходе проекта Г.М.», — пояснил он.

Перенесёмся обратно в офис Коркин. Я попытался узнать ее взгляд на историю, увидеть борьбу за мозг с ее стороны.

— Я не хочу об этом говорить, — заявила она. — У нас есть документы о передаче мозга, так? Вот там все написано.
— Мне любопытно, что было с бумагами—»
Тут она меня перебила.
— Я не могу говорит о бумагах

Бумаги — документ, который она пустила по столу на нью-йоркском собрании — представляли из себя одну страничку, а самое важное укладывалось всего в два предложения: «Я, Томас Ф. Муни, являюсь назначенным судом опекуном Генри Г. Молейсона. В настоящий момент я также являюсь ближайшим живым родственником Генри Г. Молесона, и в качестве такового я обладаю законным правом распоряжаться останками Генри Г. Молейсона после его смерти». За этими строчками следовала подпись и дата: 19 декабря 1992 года. Ранее в этом году Коркин договорилась, чтобы Муни стал душеприказчиком Генри. Судья по делам наследства, сочтя, что Муни — ближайший родственник Генри, утвердил его запрос. Одним из первых шагов, предпринятых Муни в качестве душеприказчика Генри, стала передача мозга Генри Коркин и ее коллегам. Он также согласился, с одобрения Генри, на продолжение экспериментов, которые Коркин хотела провести над Генри, пока он еще был жив. Проблема заключалась в том, что на самом деле Муни не был ближайшим родственником Генри.

Я спросил Коркин, может ли она точно сказать мне, какая именно связь существовала между Муни и Генри. Она не смогла. Мне потребовалось много времени, чтобы найти ответ на этот вопрос. Я сделал огромное количество телефонных звонков, а однажды даже появился у Муни дома. Он постоянно придумывал отговорки, почему он не мог со мной встретиться. В судебных документах Муни фигурировал одновременно и как двоюродный брат Генри, и как его племянник, однако я воссоздал фамильное древо трех поколений семьи Генри, и не смог найти никакого кровного родства между ним и Муни. Со временем, в ходе одного из телефонных разговоров, Муни рассказал мне, что они с Генри были троюродными братьями, очень дальними родственниками.

Коробки в U.C.S.D, в которые со временем будут помещены все 2401 среза мозга Генри. Фото предоставил Спенсер Лоуэлл

Я спросил Коркин, знала ли она, что в то время, когда Муни стал душеприказчиком Генри, один из его двоюродных братьев, Фрэнк Молейсон — настоящий ближайший родственник Генри — жил поблизости, и никто с ним не связался. Я заметил, что из-за фамилии его было особенно легко найти.

Я спросил, занималась ли она вообще когда-нибудь хоть какими-то генеалогическими исследованиями прошлого мужчины, которого она изучала практически полвека.

— Нет, — ответила она.
— Значит, вы были не в курсе, что господин Муни не был его ближайшим родственником?
— Нет.

Я нашел оставшихся в живых ближайших родственников Генри и побеседовал с ними — некоторые из них были весьма удивлены и встревожены, узнав о том, чему Коркин и ее коллеги подвергали их двоюродного брата при его жизни, и о битве за его мозг, развернувшейся после его смерти.

Я спросил у Коркин, почему она вообще уговорила Муни подать иск о признании его душеприказчиком Генри. Я знал, что за десятилетие до того, как Муни стал его опекуном, Генри самостоятельно подписывал соглашения на участие в экспериментах.

«Я просто хотела подстраховаться, — ответила Коркин. — Хотела, чтобы появился другой человек, который не страдал бы от амнезии и мог бы блюсти интересы Генри».

Я спросил, что она имела в виду под «страховкой». Страховкой от чего?

«Для Генри, — объяснила она. — Для MIT».

И каковы же уязвимые места M.I.T?
«Я не знаю. Мне пришлось бы спросить об этом наших юристов».

После передачи всех слайдов и оставшихся тканей мозга представители MIT и U.C.S.D. продолжили переговоры относительно последнего предмета разногласий: изображений в высоком разрешении, сделанных Аннезе и его коллегами, когда они препарировали мозг. В конце концов U.C.S.D. согласился на последнее требование: передать также и цифровые данные. Как человек, проведший годы в попытках разобраться в истории Генри, я знал, что это необязательно что-то плохое. Как бы ты ни интерпретировал конфликт, приведший к изъятию мозга Генри из Сан-Диего, по завершении его перемещения казалось вполне логичным требовать все, связанное с мозгом: все материалы, всю информацию. Эти данные могут помочь ученым в последующих исследованиях и подготовить мозг Генри к обнаружению последних содержащихся в нем загадок.

Представьте момент в будущем, десятилетия спустя, когда некий пылкий и талантливый молодой исследователь, возможно, поднимет к свету один из сделанных Аннезе образцов мозга Генри, отдавая должное историческому, восхитительному и загадочному объекту, которым тот всегда будет оставаться, и ни на секунду не задумываясь о том, кто владел или распоряжался им. Представьте, как этот исследователь роется в дополнительных секциях архива, включая снимки высокого разрешения, другие образцы, оставшиеся необработанными ткани. Может быть — лишь может быть! — он обнаружит что-нибудь, некую аномалию, которую никто не мог обнаружить, что-то, что может зародить новую идею — новый намек на то, как мы функционируем или новый вызов устоявшимся теориям. Конечно, в идеале этот гипотетический исследователь сможет исследователь не только архивы мозга Генри, но архивы со всей информацией, полученной из разума Генри, пока он был жив, обрывки экспериментов и наблюдений, проведенных учеными после того, как он покинул операционную моего деда. Весь смысл сохранения мозга Генри, в конце концов, заключался в том, чтобы быть в состоянии сравнивать и вычислять корреляцию его нейроанатомических данных и всего огромного объема клинической и поведенческой информации, которая уже скопилась в его деле к тому моменту.

Предполагалось, что большей частью информации владеет Сюзанна Коркин. Поэтому, ближе к концу моего интервью, я спросил, что она намерена сделать с файлами о Генри, необработанной информацией, которую она собирала всю свою карьеру.

Я: Вы намерены отправить его файлы в архив?
Коркин: Не его файлы, но я собираюсь передать его памятные вещи моему факультету. И они будут выставлены на третьем этаже.
(Под памятными вещами она подразумевает его имущество — Библию, очки, распятие — вещи, которые оказались в ее распоряжении. Она также затребовала права на любое известное семейное фото Генри и его родителей.)
— Ясно. А что случится с самими файлами?
(Она умолкла на несколько секунд.)
— Они будут уничтожены.
— Уничтожены? Почему они будут уничтожены?
— Никто не захочет их изучать.
— Серьезно? Я не могу представить, как могут быть уничтожены файлы об одном из важнейших объектов исследования в истории. Зачем вам это?
— Ну, нельзя просто брать один тесту и делать из него выводы. Это очень опасно.
— Да, но ваши файлы охватывали бы все. В них десятилетия информации.
— Да, но тесты пропали. Результаты тестов. Листы с результатами пропали. Потому что все это публикуется. Большинство информации. Или, по крайней мере, значительная часть.
— Но не все.
— Ну, то, что не публикуется сейчас, ну, знаете, эксперименты, которые просто… [еще одна длительная пауза] не получились. Не получились. Знаете, там возникла проблема. У него был припадок или что-то вроде этого.
— Но вы же знаете, даже то, что опубликовано — как вам известно, если посмотреть на статьи, каждая из них в каком-то смысле всего лишь верхушка айсберга проделанной работы, и эта работа — весь скрывающийся за ней объем информации — мне кажется, было бы очень важно сохранить ее. Мне кажется, что люди действительно могут захотеть вернуться и пересмотреть…
— Эту информацию негде хранить.
— Негде хранить? В MIT? Сколько же там файлов? Они что, занимают кладовую размером с эту комнату, полную коробок с бумагами?
— Нет, не так много.
— Большинство из них сейчас находится у вас дома?
— Часть была там. Но теперь нет. Не там. Нет.
— Они где-то на складе?
— Большей части уже нет — на свалке, я пропустила их через шредер.
— Большая часть прошла через шредер? Недавно?
— Да. Когда я переехала.
— Переезжая, вы их уничтожили?
— Ага.
— А из того, что осталось, вы собираетесь почти все уничтожить?
— Скорее всего.

(Детали истории, казалось, меняются по ходу ее рассказа. Но, как бы то ни было — вне зависимости от того, уничтожила она что-то или нет — сама идея умышленно избавиться от всех данных по Генри показалась мне крайне возмутительной).

На дворе 1986 год, Генри Молейсону здесь 60 лет, он находится в MIT. Фото: Дженни Огден

— Не хочу звучать напыщенно, но я могу представить разочарование будущих поколений из-за того, что оригинальные документы о работе, проведенной с пациентом Г.М., были уничтожены.
— Ну, есть же и другие известные пациенты с амнезией, и данные о них недоступны широкой публике.
— Но почему — мне кажется, и, по-моему, все сводится к этому: Он оказался крайне важным ключом к нашему пониманию самих себя. И мне кажется, что данные, использованные для достижения этого понимания, могут считаться достоянием общественности.
— Да, но они, во-первых, не проверены другими учеными. Это важный момент. Те материалы, что были опубликованы — хорошие. Проверенные. Им можно верить. А такие вещи, как, скажем, эксперименты, проведенные, возможно, не самым надлежащим образом, контрольные группы могли не отвечать требованиям. …С экспериментами многое могло пойти не так. Не каждый эксперимент можно опубликовать.
— Но ведь они могут быть проанализированы другими. …Может, с развитием нашего понимания работы мозга, работы памяти что-то из имеющихся данных по Г.М. можно будет объяснить благодаря новым теориям, новым идеям, новым — просто было бы жаль уничтожать все это. А еще — и это наиболее мрачная интерпретация — это навсегда скрыло бы вашу версию истории Г.М.
— Ну, речь ведь не только обо мне. Кроме меня было еще более сотни моих коллег.
— Я знаю. Но опять же, именно вы были главным исследователем на протяжении последних десятилетий. Стало быть, будет так: когда вы уничтожите данные, это станет историей Пациента Г.М., не допускающей изменений и своего рода нерушимой. И если вы их уничтожите, люди наверняка будут говорить: «Что ж, это явно могло быть сделано из корыстных побуждений».
— Не думаю, что ученые так бы сказали.
— Ясно.
— Думаю, так могут сказать такие, как вы.

Насчет этого она ошибалась. Так говорили не только такие, как я. Впоследствии я рассказал нескольким неврологам — включая исследователей из Стэнфорда и Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе — о намерениях Коркин избавиться от файлов о Генри, и почти все были потрясены тем, что один из них назвал «бесцеремонным уничтожением данных».

Иллюстрация операции, схожей с перенесенной Генри Молейсоном в 1953 году. Медная фотогравировка, выполненная Grenfell Press для The New York Times

Даже не будучи ученым, я не мог не заметить, что часть неопубликованных данных, попавшихся мне, пока я собирал материал для книги, шла вразрез с установленным изложением фактов о Пациенте Г.М. Например, в неопубликованных частях трехстраничной психологической оценки Генри обнаружились доказательства того, что даже до операции, превратившей Генри Молейсона в Пациента Г.М. с амнезией, у него уже были серьезные расстройства памяти. Причины и значение нарушений памяти у Генри до операции могут быть спорными, но их наличие только подчеркивает важность сохранения всех данных, касающихся важнейшего предмета исследования в истории науки о памяти. Интересно, какие еще сюрпризы могут обнаружиться во всех задокументированных сведениях о Генри, во всяком случае тех, что еще не попали в шреддер Коркин.

Не нужно быть ученым, чтобы осознавать значение такого уничтожения. Мой дед прорезал дыру в памяти Генри, а теперь один из многих людей, кому это оказалось выгодным, прорезал другую непоправимую дыру, на этот раз в нашей памяти о Генри.

В конце концов мы с Коркин попрощались, обменялись рукопожатиями, холодно пожелали друг другу всего хорошего. Это была последняя наша встреча. Вскоре после нее она умерла.

По дороге из ее офиса я заметил висевший на стене снимок мозга Генри. Это была профессиональная фотография, снятая в лаборатории Аннезе после удаления различных покрывавших его мембран, что дало возможность свободно его рассмотреть. На фото было увеличенное изображение мозга в профиль. Он был розовым, розовым, как балетная пачка, только его поверхность оплетала сложная сеть темно-фиолетовых вен. Мозг был по-своему красив, даже вырванный из контекста, даже если не знать, кому он принадлежал и чему он нас научил. Даже если и вовсе не знать его историю.

В нем было что-то морское, напоминавшее существо, которое можно встретить, слишком глубоко заплыв в темную подводную пещеру. Глядя на него я вспомнил, что мне однажды сказал Аннезе. Он жаловался на современную тенденцию представлять мозг с его бесчисленными нейронными сетями так, словно это какого-то рода город, полный электрических проводов. Он заметил, что едва ли можно пройти мимо газетного киоска, не увидев обложки с компьютерным изображением мозга, выглядящего как сверкающая оптоволоконная фантазия, будто в наших головах светится Таймс-сквер. Для него мозг был чем-то более органическим. Более земным. Не похожим на лампочку; скорее, на устрицу.

Хотя, это тоже не показалось мне безоговорочно верным.

Это не компрессор, телефонный узел, магнитофон или какой-либо другой из тех предметов, с которыми его сравнивали на протяжении многих лет.

Возможно, человеческий мозг находится за пределами метафоры, по той простой причине, что только он способен создавать метафоры для описания самого себя. Он единственный в своем роде. Человеческий мозг рождает разум человека, и затем этот человеческий разум пытается понять человеческий мозг, сколь угодно долго и любой ценой.

Я еще раз посмотрел на висевшую на стене фотографию и постарался запомнить этот момент.

Эта статья является адаптацией книги Люка Диттриха «Пациент Г.М.: История о памяти, безумии и семейных тайнах», которая будет опубликована 9 августа в издательстве Random House.

Автор: Люк Диттрих.
Оригинал: The New York Times Magazine.

Перевели: Никита Пинчук, Кирилл Козловский, Алина Халфина и Влада Ольшанская.
Редактировали: Анна Небольсина, Евгений Урываев и Артём Слободчиков.