Наука

Эта парадоксальная физика

admin
Всего просмотров: 182

Среднее время на прочтение: 15 минут, 48 секунд

Теоретическая физика мучается парадоксом, который остается таким же непостижимым, как и сто лет назад: на субатомном уровне каждая частица является волной. Как и иллюзия с кроликом-уткой, впервые описанная в 1899 году американским психологом польского происхождения Джозефом Ястровом, субатомная реальность видится нам как две разные категории бытия.

Но тут действует и другой парадокс. Сама физика разрывается между противоречивыми принципами квантовой теории и общей теории относительности, в которых расходящиеся описания нашего мира пугающе отражают корпускулярно-волновой дуализм. Когда речь идет об очень больших и ничтожно малых величинах, физическая реальность видится не как единое целое, а как две сосуществующие реальности. Там, где квантовая теория описывает субатомное пространство как чехарду отдельных квантов, общая теория относительности изображает события космических масштабов как величественный вальс пространства-времени. Общая относительность подобна Штраусу — она благородна, грациозна и глубока. Квантовая теория подобна джазу — она хаотична, резка и ослепляюще современна.

Физики прекрасно осознают шизофреническую природу своей науки и стремятся прийти к обобщению или хотя бы к единообразию. В этом смысл так называемой «теории всего». Тем не менее, для всех остальных эти противоборствующие точки зрения и сопутствующие им парадоксы не только запутаны, но и совершенно бредовы. Как автор научных статей, я на своем опыте убедилась, что ни одна научная дисциплина не вызывает столь противоречивой реакции.

Я осознала этот раскол несколько месяцев назад, когда в течение двух недель принимала участие в общественных обсуждениях — одно с космологом из Калифорнийского технологического института, Пасадена, а другое с ведущим литературоведом из университета Южной Каролины. В беседе с космологом, чьими работами я восхищаюсь, речь зашла о времени, о котором он недавно написал чудесную книгу. Подобно философам, физики столетиями возились с понятием времени, но теперь, как он объяснил нам, они математически зафиксировали его и оказались в шаге от окончательного понимания. Для моего друга из Калтеха физика является движением к более точной и объемной Истине. А вот мой собеседник-литературовед придерживался иной точки зрения. Будучи экспертом по творчеству Кэрролла, он обсудил со мной связь математики с литературой, искусством и наукой. Для него математика была чудесной игрой, забавным набором формальностей, которым следовало восхищаться и наслаждаться; но любые заявления физиков об истинности их работы он считал «чепухой». По его словам, основанная на математике наука была лишь «другой формой повествования».

Получается, физику, с одной стороны, считают путем к окончательному осознанию реальности; с другой — в ней не видят отличий от тех объяснений, которые дают мифы, религия и, ни много ни мало, литературоведение. Поскольку я провожу примерно одинаковое количество времени в сферах науки и искусства, я часто сталкиваюсь с такой двойственностью. В зависимости компании я могу ввязаться в две совершенно разных беседы. Возможно ли, что мы говорим об одном и том же?

Многие физики являются платонистами, по крайней мере, когда говорят о своей науке с несведущими людьми. Они уверены, что связанные с нашим миром математические отношения представляют истину, которая существует отдельно и, возможно, независимо от материального мира. С этой точки зрения Вселенная зародилась согласно математическому плану, который британский физик Пол Дэвис назвал «космическим чертежом». Обнаружение этого «плана» является целью многих физиков-теоретиков, и поэтому раскол в основных принципах крайне раздражает их. Как будто космический Архитектор Судеб создал изуверский пазл, где две явно несовместимые части должны быть совмещены. Эти части неотъемлемы, так как расчеты обеих теорий были проверены до дюжины знаков после запятой и на их основе мы построили такие чудеса, как микрочипы, лазеры и спутники GPS.

Не ограничиваясь физическими несоответствиями между собой, квантовая теория и теория относительности задаются философскими проблемами: являются ли пространство и время основными качествами вселенной, как предполагает теория относительности, или же это побочные продукты чего-то более простого, что может возникнуть в квантовом процессе? Вокруг простейших положений квантовой механики вспыхивают масштабные дебаты. Разделяется ли вселенная на несколько копий каждый раз, когда электрон меняет свою орбиту или когда фотон проходит сквозь интерференционную щель? Некоторые отвечают «да», другие — «точно нет».

Физики-теоретики даже не могут сойтись во мнениях относительно того, что означают волны в квантовой теории. Что порождает эти «волны»? Реальны ли они физически, или же это лишь математические имитации вероятностного закона? Ведомы ли «частицы» «волнами»? И если да, то как? Дилемма корпускулярно-волнового дуализма — это лишь верхушка эпистемологического айсберга, от столкновения с которым потонуло множество кораблей.

Некоторые непоколебимые теоретики обращаются ко все более дерзким мерам в попытке разрешить эту дилемму. Взять хотя бы многомировую интерпретацию квантовой теории, которая предполагает, что при каждом субатомном действии вселенная делится на несколько слегка разных копий себя, каждая из которых представляет один из возможных итогов.

Когда американский физик Хью Эверетт впервые предложил эту идею в 1957 году, ее сочли чуть ли не фантастической. Даже двадцать лет спустя, когда я был студентом-физиком, многие мои учителя считали этот путь безумным. И все же в последние годы идея множественности миров стала главенствующей.

Идея квазибесконечного, вечно увеличивающегося множества вселенных нашла свою поддержку у сторонников теории струн, считающих, что всякая математически возможная версия уравнений теории струн соответствует реально существующей вселенной, и оценивающих число возможных вариантов в 10500. Для сравнения: физики полагают, что в нашей вселенной примерно 1080 субатомных частиц. В струнной космологии общее число существующих вселенных превышает число частиц в нашей вселенной более чем на 400 порядков.

Мы не знакомы ни с чем, что можно было бы сравнить с этим невероятно огромным числом. Всякая вселенная, которую возможно математически представить в рамках струнных параметров — в том числе та, где вы существуете с хватким хвостом, если воспользоваться примером американского струнного теоретика Брайана Грина — существует, по словам сторонников теории, где-то в огромном надпространственном множестве за пределами пространственно-временной сферы нашей собственной вселенной.

Что в данном случае смело с эпистемологической точки зрения, так это то, что уравнения считаются основополагающей действительностью. Тот факт, что математика допускает море вариантов, считается свидетельством существования моря настоящих миров.

Именно подобное овеществление уравнений поражает некоторых гуманитарных ученых своей детской наивностью. Как минимум оно поднимает серьезные вопросы об отношении между нашими математическими моделями действительности и самой действительностью. Хотя многие важные открытия в истории физики были совершены благодаря прорывам в рамках уравнений — самым известным примером можно считать формулу антиматерии Поля Дирака — не нужно быть культурным релятивистом, чтобы относиться со скепсисом к мысли о том, что единственный путь вперед на сегодняшний день — это принять безграничное космическое «поле» вселенных, охватывающих каждую вообразимую версию мировой истории, в том числе те, где Средние века никогда не заканчивались или где Гитлер победил.

В течение тридцати лет с окончания моего студенчества интерпретация физиками своего поля деятельности все больше склонялась к буквальности, в то время как гуманитарная сфера склонялась к постмодернизму. Отсюда возникла своеобразная патовая ситуация. Ни одна из сторон, похоже, не хочет рассматривать более сложные мнения. Найти выход из этой ситуации трудно, однако я надеюсь, что мы можем найти способ подумать о некоторых из этих вопросов в работах покойного британского антрополога Мэри Дуглас.

На поверхности прекрасная книга Дуглас «Чистота и опасность» (1966) будто бы никак не касается физики: это исследование природы грязи и чистоты в культурах всего мира. Дуглас изучала ритуалы табу, связанные с нечистым, но ее книга завершается масштабным тезисом о человеческом языке и пределе всех языковых систем. Учитывая, что физика функционирует внутри математической языковой системы, ее аргументы стоит рассмотреть.

Вкратце, Дуглас отмечает, что все языки делят мир на категории: в английском, например, мы что-то зовем «млекопитающими», а что-то — «ящерицами», и нам не составляет труда опознать эти две различные категории. Однако есть существа, не попадающие идеально в какую-либо из этих категорий: например, панголины, или ящеры. Хотя панголины — теплокровные живородящие существа, как и млекопитающие, их тела покрыты твердой чешуей, как у каких-то причудливых ящериц. Такие провалы в определениях свойственны не только английскому. Дуглас отмечает, что все системы категорий содержат в себе пороговые неопределенности, и она предполагает, что такая неопределенность и есть сущность того, что видится порочным и грязным.

Все, что не может быть четко определено в данной лингвистической системе, может стать источником тревожности в культуре, говорящей на этом языке, вызывая особые ритуальные акты, чья функция, как считает Дуглас — признать пределы самого языка. В культуре народа леле, проживающего в районе реки Конго, например, это эпистемологическое противостояние происходит вокруг особого культа панголина, чьи адепты ритуально поедают отвратительное животное, тем самым освящая его и перерабатывая его «грязь» для всего общества.

Дуглас пишет: «Любой идейной структуре приписываются силы». Мы все склонны считать, что наши категории понимания обязательно реальны. Она продолжает: «В нас всех есть тяга к строгости. Наше человеческое свойство — стремиться к четким линиям и ясным понятиям». Однако когда мы к ним приходим, пишет она, «мы вынуждены либо столкнуться с тем, что некоторые стороны реальности им не соответствуют, либо закрыть глаза на неадекватность своих концепций». Не только леле не могут куда-то определить панголина: биологи до сих пор спорят о том, в какой части генетического дерева жизни он находится.

Как считает Дуглас, сами культуры можно поделить на категории по признаку их способности справляться с лингвистической неопределенностью. Некоторые культуры принимают пределы собственного языка и языка в принципе, поняв, что всегда будут вещи, которые они не смогут определить точно. Другие становятся одержимы еще более точными уровнями категоризации в попытках избавить свою систему от всех панголиноподобных аномалий типа «утка-кролик». В таких обществах, по мнению Дуглас, возникает своеобразный невроз, по мере того как проект категоризации требует все больше энергии и умственных усилий. Если серьезно отнестись к этому анализу, то, может, в терминологии Дуглас, волны-частицы — это наши панголины? Может, то, с чем мы имеем дело — не границы реальности, а пределы системы категорий физиков.

В своей нынешней форме физика основана на математическом языке. Это так называемая «точная» наука, что подразумевает, что физика не страдает размытостью, в отличие от, к примеру, биологии, чьи системы классификации всегда были спорными. Будучи основанной на математике, классификация в физике должна обладать твердостью, отсутствующей у других наук, и значительная часть почти мистического дискурса вокруг данной темы основана на идеях о том, откуда «берется» математика.

Согласно Галилео Галилею и другим зачинателям того, что стало называться научной революцией, природа есть «книга», написанная Богом, который использовал язык математики, поскольку он считался платонически трансцендентным и вечным. Хотя формально современная физика больше не связана с христианской верой, ее долгая ассоциация с религией до сих пор дает о себе знать во многих отсылках к «божественному разуму», которые делают физики, и многие современные разработчики «теории всего» остаются в душе платониками.

Чтобы более точно сформулировать, что такое физика, нам нужно предложить альтернативу платонизму. Мы должны придумать иное объяснение тому, как математика «зарождается» в мире, кроме предположения, что она была заложена неким трансцендентным существом или процессом. Чтобы беспристрастно подойти к рассмотрению этого вопроса, необходимо отказаться от красивой, но излишне перегруженной метафоры космической книги — и всех отголосков автора — и сосредоточить внимание не на сотворении мира, но на создании физики как науки.

Когда мы говорим, что «математика — это язык физики», мы имеем в виду, что физики осознанно разбивают мир на структуры, которые можно описать математически; эти структуры — наши «законы природы». Так как математические структуры проистекают из чисел, во многом задача физиков предполагает нахождение способов извлечения цифр из физических феноменов. В XVI и XVII веках в рамках философской дискуссии это называли процессом «квантификации» (измерение качественных признаков в количеством выражении — прим. Newoчём ); сегодня мы называем это измерением. Один из подходов к современной физике предполагает отношение к ней как к намного более сложному процессу квантификации, который умножает и разнообразит способы извлечения цифр из мира, тем самым обеспечивая нас первичным материалом для поиска структур и «законов». Это не такая простая задача. В действительности, в историю физики был включен вопрос, что можно измерить и каким образом.

Остановитесь на секунду и посмотрите по сторонам. Как вы думаете, что можно количественно определить? Как цвета и формы воспринимаются глазом? В комнате темно или светло? Воздух холодный или горячий? Поют ли птицы? Какие еще звуки вы слышите? Какие материи вы чувствуете? Какие запахи слышите? Какие из этих данных — если такие вообще есть — можно измерить?

В начале XIV века в Оксфордском университете несколько ученых монахов, известных как «калькуляторы», начали рассматривать эту проблему. Одним из интересующих их аспектов было движение, и они были первыми, кто определил качества, которые мы теперь называем «скоростью» и «ускорением», где первое — это величина, характеризующая быстроту перемещения, а второе — величина, определяющая быстроту изменения самой скорости тела. В наше время, когда мы можем узнать скорость автомобиля, посмотрев на цифровую приборную панель, кажется поразительным, что кому-то когда-то нужно было открыть «скорость».

Однако, несмотря на достижения «калькуляторов», наука о кинематике практически не развивалась до тех пор, пока Галилей и его современники не приняли эстафету в конце XVI века. За эти годы процесс квантификации приходилось вытаскивать из вороха мыслей, в которых он, откровенно говоря, заглох. Поскольку наряду с движением монахов также интересовали такие свойства, как грех и благодетель, они искали способы квантифицирования и их тоже. Со времен «калькуляторов» до Галилея студентам, изучающим квантификацию, нужно было определить, что исключить из программы. Грубо говоря, для того, чтобы физика могла сдвинуться с места, нужно было сузить рамки.

То, как именно это сужение должно было быть достигнуто, ясно сформулировал французский математик и философ XVII века Рене Декарт. Что могла описать наука, в основе которой лежит математика? Декарт отвечал, что новые натурфилософы должны были ограничиться изучением материи в движении сквозь пространство и время. Математика, по его словам, могла описать протяженную субстанцию — или res extensa. Мысли, чувства, эмоции и моральные установки он определял в «мыслящую субстанцию», или res cogitans, признавая их недоступными для количественного определения и таким образом находящимися вне области науки. Проведя эту границу, Декарт не разделил разум и тело (это сделали греки), он лишь прояснил предмет изучения новой физической науки.

Так что же еще, помимо движения, можно квантифицировать? В значительной степени прогресс в физике был достигнут путем медленного расширения диапазона ответов. Рассмотрим цвет. На первый взгляд краснота кажется невыразимой и неопределимой квалиа. Однако в конце XIX века физики обнаружили, что каждому из цветов радуги, дифрагированному через призму, соответствуют волны разной длины. Длина волны красного цвета составляет около 700 нанометров, в то время как длина волны фиолетового — около 400. Цвет можно соотнести с числами — как длину волны, так и частоту электромагнитной волны. Итак, у нас уже есть половина двучастного единства: волна.

Открытие электромагнитных волн, на самом деле, один из величайших триумфов квантификации (измерение качественных признаков в количеством выражении — прим. Newoчём ). В 1820-х Майкл Фарадей отметил, что если рассыпать железные опилки вокруг магнита, они спонтанно соберутся в серию линий, что, по его предположению, было вызвано «магнитным полем». В наши дни физики рассматривают поля как основное проявление природы, но в самом начале индустриальной революции, когда философский механицизм был на пике, современники Фарадея насмехались над этим. Невидимые поля — это смахивает на магию. Но позднее в том же веке Джеймс Клерк Максвелл показал, что магнитные и электрические поля связаны с набором точных уравнений, которые известны сегодня как законы Максвелла — они позволили ему предсказать существование радиоволн. Квантификация этих неизвестных доселе аспектов нашего мира — скрытых, невидимых «полей» — привела к появлению множества видов современных телекоммуникаций, которые незаменимы в нашей сегодняшней жизни.

Обращаясь к другой стороне нашей двойственности — частице — с все нарастающим количеством электрического и магнетического оборудования, физики конца XIX – начала XX веков начали исследовать вещество. Они обнаружили, что атомы состоят из частиц, имеющих положительные и отрицательные заряды. Отрицательно заряженные электроны вращаются вокруг положительно заряженных ядер: части этой пары находятся в немного разных состояниях или «спинах». Спин оказался фундаментальным качеством субатомного мира. Частицы вещества, такие, как электроны, имеют спин в значении половины. Частицы света — фотоны — имеют спин в значении единицы. Если говорить короче, то одно из качеств, по которым различаются понятия «вещество» и «энергия» — это значение спина их частиц.

Мы видели, что свет ведет себя как волна, хотя эксперименты прошлого века показывали, как во многих условиях он соответствует потоку частиц. Фотоэлектрический эффект (за объяснение которого Альберт Эйнштейн получил Нобелевскую премию в 1921 году) — эффект, при котором отдельные фотоны выбивают электроны со своих атомных орбит. В печально известном двухщелевом эксперименте Томаса Юнга 1805 года свет вел себя одновременно как волна и как частица. В этом эксперименте поток фиксировано разделенных фотонов загадочным образом направлялся волной, чей эффект стал загадкой на долгие времена. Что является источником этой волны и как она влияет на миллиарды отдельных фотонов, разделенных большими промежутками пространства и времени? Более поздний лауреат Нобелевской премии Ричард Фейнман — первопроходец теории квантового поля — заявил в 1965 году, что эксперимент на двух щелях лежит в «сердце квантовой механики». Действительно, физики последние 200 лет обсуждают, как интерпретировать доказательство двойственности света.

Как волны света иногда ведут себя как частицы вещества, так и частицы могут иногда вести себя как волны. Во многих ситуациях электроны это определенно частицы: мы выстреливали ими из электронных пушек в кинескопы старых телевизоров — и каждый электрон, попадающий на экран, вызывал свечение фосфора. Тем не менее, на орбите атома электроны ведут себя как трехмерные волны. Электронные микроскопы применяют волновые свойства этих частиц на практике: они действуют, в сущности, как короткие волны света.

Корпускулярно-волновой дуализм — ключевая особенность нашего мира. Или, скорее, это ключевая особенность математического описания нашего мира. Утки и кролики — они везде, они подчиняют себе физиков, как и собственно кроликов. Но что критически важно, что нельзя не отметить — каким бы амбициозным не было наше воображение, сама по себе Вселенная остается целостной и явно не разрывается на шизофренические сегменты. Именно эта дразнящая целостность движет физиками, как манящий свет, кажущийся таким близким, хотя он все еще вне досягаемости.

Квантификация привела физиков к важным открытиям и практической выгоде: компьютер, с монитора которого вы читаете эту статью, не существовал бы, не открой физики уравнений, описавших энергетические пробелы в полупроводниковых материалах. Микросхемы, плазменные экраны и мобильные телефоны — все это продукты квантификации, и каждое десятилетие физики определяют новые качества нашего мира, которые поддаются измерению и ведут к новым технологическим возможностям. В этом смысле физика — не только другая история нашего мира, но и качественно другой вид истории, отличающийся от истории войн, мифов и религии. Ни один другой язык, кроме математического, не способен описать взаимодействия между спином частицы и электромагнитным полем. Физики со своими уравнениями открыли нам новые измерения нашего мира.

И все-таки мы должны быть осторожны по поводу наших претензий на абсолютную истину. В то время как квантификация как проект все еще далека от завершения, вопрос о том, что в конечном счете она сможет охватить, остается открытым. Давайте еще раз посмотрим на красный цвет. Красный — не только электромагнитный феномен. Посмотрите минуту на зеленый квадрат, затем отвернитесь, и вы увидите остаточный след красного квадрата. Ваш глаз не уловил ни одного луча красного света, но мозг воспринимает яркую красную фигуру. Как утверждал в конце XVIII века Гёте, а после него — Эдвин Лэнд (который основал Polaroid в 1932 году), цвет не может быть сведен к эффекту призмы. Он существует в нашем сознании настолько же, насколько и в окружающем нас мире. Еще один пример: никакое понимание сути электромагнитного спектра не поможет понять, почему некоторые оттенки желтого вызывают у нас тошноту, в то время как оранжевый наполняет нас радостью.

Декарт был не дурак: путем анализа реальности как «существующей» и «мыслящей» субстанции, он понял кое-что важное о человеческом опыте. Вам не нужно быть ревностным дуалистом, чтобы представить, что субъективный опыт может не поддаваться математическим законам. Для Дуглас «попытка впихнуть опыт в логические категории непротиворечивости» есть «финальный парадокс» навязчивого поиска правильности. «Но опыт не подвержен этому, — настаивает она, — те, кто пытается найти себя, приходят к противоречиям».

В конце концов качества, которые поддаются количественной оценке, обычно обобщены. Все электроны, по сути, не отличаются друг от друга: при определенных физических условиях каждый электрон будет вести себя одинаково. Но люди не такие. Наша индивидуальность делает нас людьми, а когда наука пытается уменьшить нас до размера электронов, не удивительно, что профессоры литературы насмехаются над этим.

Точка зрения Дуглас на попытку заключить опыт в рамки логических категорий имеет очевидное применение в физике, в частности, в недавней работе на стыке квантовой теории и теории относительности. Одна из самых загадочных находок квантовой механики — это то, что две или более субатомные частицы могут «запутаться». Как только это случается, наши действия над первой частицей моментально влияют на остальные частицы, даже если они в сотнях километров друг от друга. А это противоречит основной идее специальной теории относительности, которая утверждает, что ни один сигнал не может перемещаться быстрее скорости света. Такая запутанность означает, что должны быть переосмыслены либо квантовая теория, либо специальная теория относительности, либо они обе.

Еще более сложным считается результат отправки двух запутанных фотонов на два разных спутника, расположенных на орбите — то, над чем работает команда китайских физиков в сотрудничестве с Антоном Цайлингером, теоретиком по квантовой запутанности. Ситуация усугубляется тем, что процессы, происходящие на околоземной орбите, подвержены влиянию как специальной, так и общей теории относительности. Подробности сложны, но достаточно сказать, что по специальной теории движение спутников вызывает замедление времени, тогда как эффект слабого гравитационного поля его ускоряет. Учитывая это, невозможно сказать, какой фотон появится в спутнике первым. Для наблюдателя на земле оба фотона должны появиться одновременно. Но для наблюдателя на первом спутнике фотон быстрее попадет ко второму спутнику, а для наблюдателя на втором спутнике фотон появится сначала в первом спутнике. Мы погрязли в противоречиях, и никто не знает, что случилось на самом деле. Если китайский эксперимент продвинется, мы можем обнаружить, что нам требуется радикально новая физика.

Вы можете заметить, что неоднозначность этих примеров фокусируется на вопросе времени — как и многие парадоксы, связанные с теорией относительности и квантовой теорией. Время действительно большая загадка всей физики, и огромное количество парадоксов окружают его. В книге «Возвращение времени. От античной космогонии к космологии будущего» 2013 года американский физик Ли Смолин утверждает, что в течение 400 лет физики склонны были думать образом, который в корне не соответствует человеческому опыту. С целью избавиться от некоторых глубочайших парадоксов физики, мы должны переосмыслить каждый ее принцип, говорит он. В апрельском номере «New Scientist» этого года Смолин пишет:

«Идея того, что природа состоит из атомов с неизменными свойствами, двигающихся сквозь неизменное пространство и направляемых вечными законами, лежит в основе метафизического представления о мире, в котором время отсутствует или же уменьшается. Эта точка зрения веками была основой научного прогресса, но ее актуальность для фундаментальной физики и космологии подошла к концу».

Смолин утверждает, что для разрешения противоречия между физическим описанием времени и нашим восприятием его, физики должны отказаться от понятия времени как неизменного идеала и использовать концепцию эволюции естественных законов.

Это радикальная идея, и Смолин хорошо известен за его идущие против течения взгляды — к примеру, он был ярым противником теории струн. Но в сердце его книги лежит достойная идея: Смолин выступает против рефлексивного воплощения уравнений. Раз наши математические описания времени так разнятся с нашими ощущениями, эти описания должны будут изменяться, считает он.

Если представить это в терминах Дуглас то получается, что силы, отнесенные к физической системе идей, были отнесены туда обманом. «Попытки заключить опыт в рамки логических категорий непротиворечивости» безнадежно провалились, как сказала бы она. От созерцания корпускулярно-волновых ящеров мы добрались до пределов лингвистической системы физиков. Как и Смолин, я давно считал, что «блок» концепции времени, который предлагает физика, несостоятелен, и я с радостью встречаю эту волнующую, пусть временами и весьма спорную, книгу. Тем не менее, если мы сможем зафиксировать текущую систему, изобретя заново ее аксиомы, то (при условии, что Дуглас права) даже новые системы будут содержать своих собственных ящеров.

На заре квантовой механики Нильс Бор любил говорить, что мы можем так никогда и не узнать, что же такое «реальность». Бор использовал неологизмы Джона Уилера, назвав Вселенную «большим дымным драконом», и утверждал, что все, что мы можем делать с нашей наукой, — это создавать новые еще более точные модели. Позитивизм Бора вышел из моды среди физиков-теоретиков и на смену ему пришел все более ужесточающийся платонизм. К слову, тот факт, что некоторые сторонники теории струн склонны думать, будто каждое возможное решение их уравнений обязано иметь материальные проявления, напоминает мне безумное буквоедство сродни последователям Птолемея, считавшим, что каждый математический эпицикл своим понятийным аппаратом должен описывать отраженную в физике космическую сущность.

Теперь все чаще на ум приходит мнение Дуглас по поводу всей этой неразберихи. Смиримся ли мы с тем, что существуют пределы квантификации, такие же, какие присутствуют во всех таксономических системах? Или мы увязнем в еще более сложных и дорогостоящих проектах — Церн 2, Хаббл: часть вторая, — пытаясь разобраться с этим затянувшимся парадоксом? С точки зрения Дуглас, неоднозначность — это неотъемлемая часть языка, с которой мы должны столкнуться в какой-то момент, если хотим двигаться в правильном направлении.

Автор: Маргарет Вертхейм.
Оригинал: Aeon.

Перевели: Георгий Лешкашели, Денис Пронин, Варвара Болховитинова и Кирилл Козловский.
Редактировали: Варвара Болховитинова и Поликарп Никифоров.