Культура

Почему стоит обращать внимание на то, кто перевел текст

admin
Всего просмотров: 185

Среднее время на прочтение: 5 минут, 47 секунд

Многие мои студенты, читающие литературу в переводе, удивляются, что гуманитарные науки в чем-то уступают точным. Формулы Пифагора и Евклида идентичны во всех языках — универсальна сама форма их записи, но никому не под силу передать слова литератора во всей полноте.

Лучшие литературные переводы — это яркие и убедительные интерпретации и воссоздания подлинников. Но даже самые талантливые и уважаемые переводчики могут предложить нам лишь то, что в своем сборнике эссе «The Condemned Playground» литературный критик Сирил Коннолли назвал «иллюзией сходства». Совершенно ясно, что любое художественное произведение неизбежно теряет часть очарования при переводе.

Этим я не хочу умалить значимость переведенных книг или обесценить работу переводчика. Без плодов их самоотверженного труда и таланта для нас не существовало бы богатого культурного и литературного наследия. «Без перевода, — пишет Джордж Стайнер в своей книге „Errata: An Examined Life“, — мы жили бы в глухих деревнях, разделенных молчанием».

Впервые я всерьез задумался о различиях между подлинником и оригиналом еще в студенческие годы, когда поехал в Милан в 1967 году. Мой англоговорящий водитель поинтересовался, читал ли я Данте. «Конечно, я обожаю „Божественную комедию“», — ответил я. Но как только я добавил с долей стыда, что как и большинство современных читателей, знаком только с переводом, водитель ответил: «Получается, вы не знаете Данте».

До этого я никогда не чувствовал, что упускаю что-то важное, не имея возможности прочесть тысячи книг в оригинале. И не помнил, чтобы этот вопрос обсуждался на занятиях — будто все книги, что мы читали, изначально написаны на английском.

Скептики могут заявить: «К чему об этом так беспокоиться? Неужели недостаточно того, что студенты имеют доступ к выдающимся трудам, которые в противном случае могли бы никогда не прочесть? Зачем сокрушаться о потерях?»

Но игнорировать сложность и важность переводческого процесса, либо отрицать его влияние на восприятие английского текста — значит проваливать главные задачи высшего образования: расширение кругозора и побуждение к более глубоким исследованиям.

Поэтому каждый семестр я предлагаю студентам углубиться в чтение английских переводов величайших произведений, начиная с «Илиады» Гомера, «Антигоны» Софокла, и, разумеется, «Божественной комедии», и заканчивая «Дон Кихотом» Сервантеса, «Цветами зла» Бодлера и «Смертью Ивана Ильича» Толстого, а также самыми переводимыми книгами на земле — Ветхим и Новым Заветами.

Наслаждаясь знакомством с содержанием, стилем и персонажами каждого из произведений, мы тщательно изучаем становление автора, эпоху и культурные особенности, повлиявшие на его работу. Разумеется, это еще не все. На занятиях мы также исследуем жизнь переводчика, который часто остается за кулисами, а иногда вообще забывается.

Сначала мы решаем, насколько переводчик заслуживает доверия. Например, во время чтения «Смерти Ивана Ильича» в переводе Констанс Гарнетт мои студенты познакомились как с ее биографией — «Constance Garnett: A Heroic Life» — которую написал внук переводчицы Ричард Гарнетт, так и с другими исследованиями ее жизни и творчества. Они узнали о чувстве бессилия, которое испытывала Гарнетт, силясь подчинить себе стиль, синтаксис, образность, лексические повторы и скрытый смысл в словах героев многогранной повести.

Представьте, как удивляются студенты, узнав, что русское слово «тоска», которое Гарнетт перевела как «melancholy», также имеет значения «томление, скука, душевная боль, светлая грусть». Или что слово «родной», переведенное как «mine» («мой» — прим. Newочём), вмещает в себя «все, что мне дорого, хорошо знакомое, только мое». Что всего один слог по-русски может означать «и что он должен был делать со всем этим?». Учащиеся начинают понимать, что разбор перевода — это высшее проявление вдумчивого чтения.

Вместе с этим они узнают, что Гарнетт не была новичком: она изучала латынь и греческий в колледже Ньюхэм в Кембридже, где также училась русскому. Она лично встречалась со Львом Толстым, когда в 1894 году три месяца прожила в России, и, несмотря на слабое здоровье и плохое зрение, перевела 70 литературных произведений XIX века, в том числе работы Достоевского и Чехова.

Я также прошу студентов прочесть и обдумать, что о Гарнетт писали критики, которые указывали на пробелы в ее знании русского, многочисленные искажения в тексте «Смерти Ивана Ильича», опущение слов и фраз, которые переводчица недопоняла, и принесение уникального слога Толстого в жертву изящному стилю Викторианской и Эдвардианской эпох.

Затем учащиеся пишут эссе, в котором пытаются представить современный литературный мир без Гарнетт. Что, если над произведениями Толстого работали бы другие переводчики с русского, к примеру, Эйлмер и Луиза Мод — англоговорящие читатели воспринимали бы их иначе? Этот острый вопрос заставляет их задуматься об огромном количестве языков и их возможностях.


Есть и другой подход: мы сличаем несколько версий перевода и оригинал между собой, обсуждая, насколько переводчики оставались верны тексту подлинника. Вооружившись подстрочным переводом Ветхого Завета, мы, к примеру, выполняем одно из моих любимых упражнений — разбираем Бытие 2:18, где рассказывается о создании Евы.

Мы узнаем, что в оригинальном тексте Бог говорит о сотворении для мужчины‘ezer («помощник», «спасти и сохранить», «сила») kenegdo («подходящий, соответствующий»), и вместе эти слова буквально значат «подспорье во всем», «достойный помощник», «дополняющий и во всем подобный ему», или, самое интересное, «помощник в противоположность ему».

Но когда студенты знакомятся с разными английскими переводами этого стиха, они сталкиваются с весьма неожиданными порядком и оттенками слов: «помощник по его подобию» (Дуэйская Библия), «подруга в помощь ему» (Библия короля Якова), «помощник под стать ему» (исправленное стандартное издание Библии) и «достойный помощник ему» (Новая международная версия Библии) — все они неправильно истолкованы переводчиками и указывают на подчиненность и неполноценность Евы. Упущена коннотация слова ‘ezer — то есть сама идея о спасении и защите — заключенная в слове «поддержка», и превосходно изображающая женщину как защитницу мужского сердца (вполне вероятно, что иронически: искушение Евы привело к грехопадению, изгнанию пары из Эдема и появлению термина «первородный грех»).

Точно так же упущено ветхозаветное осмысление женской роли, которое разъясняется в Устной Торе и Талмуде: считается, что жена должна поддерживать мужа, когда он на верном пути, и противодействовать, когда он введен в заблуждение. В Ветхом Завете словом ‘ezer никогда не обозначали второстепенного, а только превосходящего или равного.

Часть самых незаурядных эссе, написанных моими студентами, — результат сравнительного подхода, который апеллирует к их знанию Ветхого Завета и умению обратиться к переводу с вопросами «А что здесь, собственно, происходит? Все дело в пристрастном отношении переводчика, незнании древнего языка, ошибке, или в чем-то еще?».

Принцип предельно прост: чем больше переводов произведения мы прочтем, тем выше вероятность отыскать удачные (или неудачные) отрывки для обсуждения. Безусловно, каждый перевод отражает время, когда он был осмыслен и написан.

Подобные исследования хорошо сочетаются с третьим интереснейшим подходом к работе над переводами. Большинство моих студентов владеют только родным языком и находятся у него в плену. Так как взаимодействовать с текстом напрямую можно только на языке оригинала, я прошу студентов обратиться за помощью к носителям, чтобы узнать, в чем перевод выигрывает или проигрывает оригиналу. Иногда можно обойтись даже без этого.

Достаточно послушать, как кто-то с чувством читает «Дона Кихота» на испанском, «Мадам Бовари» на французском или «Фауста» на немецком, а затем сравнить интонации, акценты и ощущения от чтения оригинала с текстом перевода. Студенты могут уловить различия даже без знания языка оригинала, его истории и особенностей, потому что у каждого из них уникальная ритмика, темп и звучание.

Еще одно столь же сложное, но интересное задание — исследовать текст на ранних вариантах английского, например, «Беовульфа» или «Кентерберийские рассказы». Я задаю студентам выучить начало общего пролога «Кентерберийских рассказов» на среднеанглийском (английский язык XI–XV веков — прим. Newочём), как сам учил его в студенчестве: «Когда апрель обильными дождями/Разрыхлил землю, взрытую ростками… (Whan that Aprill with his shoures soote/The droghte of March hath perced to the roote)». После этого многие отдают должное тонкостям этимологии английского и загораются интересом к изучению иностранного.

Наконец, не зря говорят, что перевод — это мост не только между двумя языками, но и между двумя культурами. Поэтому чтение переводной литературы требует глубокого понимания культуры народа, на языке которого создавался текст. В противном случае мы рискуем судить его, опираясь на современные моральные и социальные нормы, или исходя из собственной картины мира. Чем больше времени прошло, чем сильнее изменилась с тех пор культура, тем больше усилий нужно приложить, чтобы взглянуть на произведение сквозь призму его эпохи и услышать, как оно звучало в ушах первых читателей. «Не смотрите на мир как жители XXI века, — прошу я студентов, — перевоплотитесь в читателей из других краев и эпох».

Одна из наших задач как педагогов — научить студентов тому, что не всё является достоверным, правильным и эстетически привлекательным только потому, что оно появилось на бумаге. Да, это сложно, осознание всей сложности ситуации у многих вызывает замешательство. Однако, стоит проявить немного упорства, и они начинают получать удовольствие от процесса. Анализируя перевод — то, как он появился, почему имел успех или обманул ожидания — учащиеся раскрывают в себе уважение к многообразию оттенков, которые таит в себе слово, и отдают должное богатству других языков. И, возможно, самое главное — учатся проникать в суть написанного, прежде чем судить о его воздействии, правдивости и точности.

Автор: Дейл Солвак — профессор английского языка в колледже Ситрес, Глендора, Калифорния. Сейчас он пишет продолжение к своей книге «Teaching Life: Letters from a Life in Literature» (2008).
Оригинал: THE: Times Higher Education.

Перевела: Анастасия Никифорова.
Редактировал: Роман Вшивцев.