Культура

Океан: божество, монстр, стихия

admin
Всего просмотров: 363

Среднее время на прочтение: 13 минут, 47 секунд

Монстров на древнегреческих свадебных процессиях не жаловали, особенно на тех, которые посещали в основном олимпийские боги. Тем не менее, вот он, на архаичном сосуде под названием динос, разрисованном Софилом примерно в 600 году до нашей эры: рогатая фигура, получеловек-полумурена, скользит прямо позади колесницы, в которой скачут весьма правдоподобные Афина и Артемида. Здесь он кажется до смешного неуместным, в особенности из-за существ, которых он держит в руках: в правой извивается рыба, в левой он держит угря, чей спинной плавник напоминает его собственный. Кроме того, Софил выцарапал на глазированной поверхности сосуда имя этого создания. Это Океан, который срывает торжественную церемонию бракосочетания смертного Пелея и морской богини Фетиды.

Сегодня этот динос находится в Британском музее, и он интересен в силу ряда причин, не только из-за надписи «Софил нарисовал меня», древнейшей известной подписи художника в западной традиции. Та известность, которой он одарил Океана, во всяком случае, по моему мнению, — величайшее из его достижений. Софил изобразил эту фигуру немного крупнее остальных, тем самым позволив длинному рогу и даже верхней части головы пробиться сквозь горизонтальный изгиб, который в противном случае стеснял бы его. Художник нарисовал извилистый хвост таким образом, чтобы он пересекал край сосуда, заставляя тем самым Гефеста гнать свою лошадь, пытаясь не зацепиться за него. Так же как и вытащенная из воды рыба, которую он держит, Океан не вписывается в общую картину или из-за своего божественного происхождения, или же из-за художественных приемов, с помощью которых он был изображен. Его присутствие на этой свадьбе объяснялось нормами приличия: Фетида, будучи морским божеством, все-таки состояла с ним в родстве и, возможно, даже была его дочерью. Тем не менее, нет ничего приятного ни в его присутствии, ни в присутствии его скользких, комически вычурных друзей, которых он привел, чтобы те тоже поучаствовали в мероприятии.

Мужество Софила вызывает восхищение, ведь это, несомненно, один из сложнейших портретов всех времен. Греки в то время еще не разработали иконографические традиции изображения Океана, но существовало множество сложных представлений о том, как он — или оно? — должен выглядеть. По их мнению, Океан был одновременно монстром, богом и «рекой», которая по кругу обтекает весь мир. В его водах затаились первобытные страхи и невероятная мощь, способная сокрушить даже самых сильных среди смертных. Он ограничивал мир, освоенный греками, ойкумену или «обитаемую Землю», прилежащие континентальные группы Европы, Азии и Африки. За его пределами не было ничего. Одновременно конечная и бесконечная река, уходящая в неизмеримую даль, которую Океан создал для греков, и то, что узнаваемый голос в телевизионном дубляже назвал «последним рубежом» — открытый космос в самом буквальном смысле.

В конце концов, если у Океана не было более далекого берега, он рано или поздно мог раствориться в небе, не так ли? Во всяком случае, так утверждает Гомер в своих поэмах, самых ранних литературных записях, сохранившихся в Древней Греции. В «Илиаде» и «Одиссее» Гомер описывает Большую Медведицу (американцы называют ее Большим Ковшом), созвездие, никогда не опускавшееся за горизонт Эгейского моря, как «созвездие, которое никогда не погружает своих звезд в волны моря» — словно вода простиралась до самых звезд. Гомер и его современники представляли себе Землю в виде диска, а не сферы, и эта концепция оставила вопрос о ее оконечности без ответа, а возможно даже, и без вопроса. Океан выполнял жизненно важную роль «заполнителя промежутка» между краем земли и куполом небес. Для греческих моряков и штурманов, чьи маршруты через Эгейское море редко уводили их за пределы видимости земли, такая зияющая пустота должна была казаться невероятной.

Другие строки поэм Гомера предлагают еще более любопытные идеи об Океане, включая не только его бесконечность, но и его невообразимую древность. В двух стихах гомеровской «Илиады» Океан описывается как «отец всех богов» и «начало начал», загадочные фразы, которые в этих аспектах противоречат другим греческим космогониям; практически современник Гомера, Гесиод придерживается более традиционных взглядов, согласно которым Небо и Земля (Уран и Гея) вступили в связь для рождения «всех богов», включая Океана. Вполне вероятно, что как и современная космогония ищет признаки Большого взрыва на краю Вселенной, так и Древние Греки связывали Океана с наиболее ранней фазой космического рождения. Тем самым наше собственное представление о том, что путешествие вне пространства — это и возвращение назад во времени, тот самый коррелят нашей модели постоянно расширяющейся Вселенной уже подразумевался в концепции Гомера об Океане как об источнике видимой Вселенной.

Мы не можем знать, держал ли Софил эти стихи в голове, когда включал Океана в композицию диноса, но они, кажется, подходят к портрету «Великого Отца» с длинным прямым рогом — который говорит о способности воспроизводить потомство, даже если с ним нет спутницы. Поздние греческие мифы «подарили» ему такую: имя ее Тефида, она — морское божество, которое было сестрой Океана до их брака (супругов без родственных связей достаточно сложно найти в мировой предыстории). В паре они породили гигантский выводок, согласно Гесиоду, из трех тысяч «прекраснолодыжных» дочерей Океанид и трех тысяч сыновей, которые, следуя по стопам отца, представляли собой все реки и ручьи ойкумены. Счастливая пара часто изображалась на позднеантичных мозаичных полах, окруженная сворой морских созданий. Океан вечно щеголяет парой клешней, которые растут у него из головы, подобно рогам, а Тефида загадочным образом вырастила пару крыльев на голове.


Океан и Тефида на мозаичных плитках. Источник: Wikimedia

Иконография Океана не ограничивалась вазами и плиточными полами: были также карты, на которых Океан представлялся в своей физической, неперсонифицированной форме. Благодаря историку Геродоту мы многое знаем о том, как были нарисованы эти первые карты, хотя сами рисунки не дошли до нас. Удивительно, но расположение объектов на них обычно трезвомыслящий историк указал в момент легкомысленного веселья. «Я смеюсь, — писал он пренебрежительно, — когда вижу тех, кто так бессмысленно рисовал земную карту: они нарисовали Землю круглее, чем можно было бы нарисовать компасом, и обложили ее Океаном; и они нарисовали Европу и Азию одного размера». Схема, которую он описывает, выглядит примерно так:

Почему Геродоту это казалось столь смешным? Я действительно ломал голову над причиной его смеха долгие месяцы, день и ночь работая над тем, что стало моей первой академической публикацией. Карта имела за собой прекрасную репутацию Гомера, ведь он помещал изображение Океана вокруг обода щита Ахилла, описывая его длину в «Илиаде» в песне XVIII — щит, который в некотором роде представляет собой докартографическое изображение мира. Действительно ли Геродот имел наглость презирать столь ветхую мифическую традицию, отображенную в наиболее почитаемых литературных творениях греческого мира?

Один ключ к веселью Геродота лежит, как мне кажется, в сатирической фразе «круглее, чем можно было бы нарисовать компасом». В этой геометрии слишком много совершенства. Кажется, Геродот имел в виду, что фактические особенности Земли не образуют идеальные окружности. Ахиллов щит, возможно, ее образовывал, но тот факт, что Океан лежал по периметру этого щита, не имеет никакого картографического смысла. Аналогичным образом совершенная симметрия «Азии» и «Европы» — в этом смысле «Азия», как подразумевали древние греки, обозначает южную часть мира, включая Африку, а «Европа» — северную часть — казалось Геродоту слишком простой.

Вторая претензия, которую Геродот имел к Океану, состояла в том, что историк был обеспокоен достоверностью этой информации. Никто, как утверждает он в отдельном обсуждении, никогда не видел воды Океана, плещущиеся на севере Европы или востоке Азии. Так что эти два региона могут быть соединены с каким-то более отдаленным массивом суши, что делают Атлантический и Тихий океаны — Геродот знал первое название, но не знал второго — двумя отдельными массами воды. А однажды, во время обсуждения реки Нил, Геродот зашел так далеко, что назвал Океан полнейшей ложью: «Я не знаю, существует ли река Океан, и считаю, что Гомер или какой-то другой более ранний поэт придумал это имя и использовал его в своих произведениях». Это смелое утверждение может быть первой в западной традиции попыткой разграничить два литературных жанра, художественную и документальную литературу, или утвердить доктрину «поэтического» разрешения, регулирующего их. Для грека, живущего в пятом веке, чьи современники почитали Гомера как вдохновленного богом и практически всеведущего барда, это был смелый вызов.

Гомер, к тому же, не только показал в «Илиаде» Океан в виде орнаментальной каймы щита или описал его как «отца богов». В «Одиссее» он принял Океан за место путешествия своего героя — маршрут, по которому Одиссей достиг земли мертвых, например. Геродот не довел свой аргумент до логического завершения — что путешествие в подземный мир в песне XI «Одиссеи», а возможно, и все странствия Одиссея, тоже должны быть выдуманы. Но позднее географ по имени Эратосфен использует аргумент Геродота именно таким образом.

Эратосфен утверждал, что весь рассказ о странствиях Одиссея — в том числе и такие памятные эпизоды, как Циклоп, шестиглавый монстр Сцилла и лотофаги со своими дурманящими плодами, которые отнимают все желание к усилию или действию — был ничем более, как anexokeanismos или разоблачением Океана в повествовании. Читатели могли получить удовольствие, но ничего не узнавали о географии Земли. Для Эратосфена Океан тем самым стал ассоциироваться не просто с фантастикой, но с тем, что мы сегодня называем «научной фантастикой» или «фэнтези». Он сформировал альтернативную вселенную, заселенную причудливыми людьми и чудовищными формами жизни — то, что мы, современные люди, практически рефлекторно ожидаем увидеть в космосе.

Какой античный мореход осмелился бы поплыть на этот чужой элемент, место, которое, согласно литературным источникам, было либо бескрайнее, либо бесконечно древнее, либо вообще не существовало? Всего несколько античных исследователей, как нам известно, проигнорировали предупредительные знаки Гибралтар — так называемые Геркулесовы столбы, установленные там для того, чтобы посоветовать человеку не следовать далее — и отважились выйти в неизведанный Атлантический океан. Тем не менее, их отважные действия глубоко впечатлили современников.

Ганнон из Карфагена в пятом веке до нашей эры вышел из этих Столбов с флотом в 60 кораблей, предположительно укомплектованных 30 тысячами соотечественников, и отправился на юг вдоль побережья Западной Африки. Его бортовой журнал под названием Periplus или «прибрежное плавание» дошел до наших дней благодаря анонимному писцу, который перевел его с карфагенского на греческий. Среди чудес, которые он описывает, встречаются упоминания диких заросших людей, которых местные племена называли «гориллами». Люди Ганнона преследовали и поймали нескольких из них, чтобы привезти домой живыми, но те кусались и царапались столь непреклонно, что группа осела там и содрала с них кожу. В 19 веке европейские исследователи, которые первыми столкнулись с африканскими приматами, позаимствовали непонятное слово родом из пятого столетия до нашей эры в качестве имени новому виду.

Другая группа карфагенян, по имеющимся сведениям, уплыла на запад через Атлантический океан и нашла плодородную почву на другой стороне, но их открытие — Гренландии? Северной Америки? — замяли правители Карфагена, которые опасались массовой эмиграции. История повторяется в незначительной греческой философской работе четвертого столетия до нашей эры и не может быть обоснована. Это не остановило ряд лиц от притязаний на открытие Америки финикийцами или поддержки карфагенской интерпретации различных артефактов и наскальных рисунков, найденных в Новом мире, или утверждений (одно из которых сделал некий нумизмат в 1996 году), что отдельные карфагенские монеты четвертого века до нашей эры содержат схематичные карты Европы и Америки. До сих пор ни одно из этих «доказательств» не подтвердилось. Если какие-то античные мореходы исовершили трансатлантический рейс, они могли плыть в противоположном направлении: хорошо известен римский рассказ об «индейцах», чью лодку прибило штормом к берегу Балтийского моря; на самом деле это мог быть экипаж разбитого корабля инуитов.

Атлантический океан в пятом веке до н.э. был столь ужасен, что осужденного преступника могли отправить туда вместо смертной казни. Такова была, по Геродоту, судьба знатного перса Сатаспа, обвиненного в изнасиловании дочери высокопоставленного чиновника и приговоренного к смерти через посажение на кол. Мать Сатаспа вступилась за сына и убедила персидского царя Ксеркса отправить его вместо этого в плавание с целью доказать, что Африку можно обогнуть на корабле. Получив египетский корабль и команду, Сатасп отправился путем, ранее пройденным Ганноном, через Гибралтарский пролив, на юг вдоль африканского побережья. Низкорослые люди с пальмовыми листьями вместо одежды убегали от него прочь, когда его корабль приближался к берегу. Спустя месяцы пути, не зная, сколько еще ему предстоит, Сатасп развернулся и направился обратно в Персию. Ксеркс не купился на его оправдание, будто корабль был остановлен на полпути и не мог двигаться вперед. Приговор о посажении на кол был приведен в силу.

Шло время, и древние мореплаватели становились смелее в попытках прорвать барьер Колонн. Пифей, греческий капитан из Массилии (современный Марсель), в своем ныне утерянном трактате «Об Океане» рассказывал о путешествии на север вдоль берегов Нормандии, вокруг Британских островов и, в конце концов, в Балтийское море. В отдаленной северо-западной точке своего маршрута Пифей заметил загадочный остров дальше к северу, называемый, как ему сказали местные, Туле. Мерзлость и тяжесть местных вод, однако, тормозили его корабли и не дали ему исследовать этот загадочный остров (ныне определяемый либо как один из Шетландских или Оркнейских островов, либо как Исландия). На протяжении многих следующих веков древние писатели упоминали о Туле как о чем-то далеком, загадочном, недостижимом; римский поэт Вергилий называл это ultima, «дальнейшее», и считал, что оно станет частью Римской империи под властью его патрона, Августа.

Пока Пифей пробивался сквозь мерзлоту и лед дальнего Севера, другой греческий исследователь — по крайней мере, человек, называвший себя, не без возражений, и греком, и исследователем — пробивался сквозь барьер Океана на дальнем Юге.

Летом 325 года до н.э. Александр Македонский, после десятилетнего завоевательного похода, доплыл до устья реки Инд. Водоем, которого он достиг, казался ему самым что ни на есть Океаном, а не Аравийским морем, как мы его знаем теперь. Александр уже совершил многое, что казалось недоступным смертному: побеждал армии, во много раз превосходившие числом его собственную, осаждал и захватывал «неприступные» крепости, набирал сорок тысяч воинов в заснеженных индийских горах Куш. Теперь перед ним стояло еще большее испытание — доказать, что он был достоин быть на равных среди богов. Веря, что ни один человек еще не делал этого, Александр отправился в безграничную ширь моря на единственном корабле, везя золотые чаши и посуду как дар Посейдону. Это было короткое путешествие для человека, но огромный прорыв для человечества — воистину, событие столь же значимое для его века, сколь для нас первая высадка на Луну.

Несмотря на бравирование исследованием Океана, Александр на самом деле уже направлялся домой. Его войска взбунтовались за несколько месяцев до этого после приказа идти дальше на восток, снова в поисках вечно манящего океана, и требовали возвращения в более безопасную, знакомую и менее дождливую местность возле Вавилона (в Индии они стали первой европейской армией, столкнувшейся с муссонами). Александр согласился, но настоял на походе на юг в сторону Океана перед поворотом на запад, и для бунтовавших войск он выбрал поразительно трудный обратный маршрут , через пустынное, неуютное побережье восточного Ирана (Александр знал его как Гедрозию, сегодня оно называется Макран).

Это 60-дневное путешествие было полно невзгод и страданий. Александр потерял здесь больше людей, чем в любой из своих битв. Он сам умер от неизвестных причин, о которых до сих пор ведутся споры, некоторое время спустя в Вавилоне. Для греков, привыкших видеть в таких событиях трагедию гордыни, навлекающей гнев богов, все выглядело так, будто Александр был наказан за преступление границ дозволенного смертным. Его путешествие в Океан, последняя его великая победа перед катастрофой в Гедрозии, неизбежно воспринималось как оскорбление, нанесенное богам.

Почти все в походах Александра было преувеличено в последующих греческих легендах и эпосе, но его плавание в Океан было особенно раздуто. Начиная с «Истории Александра Великого», полухудожественной биографии македонского царя, сложившейся в первые два века нашей эры, это путешествие пересказывали в духе «20 тысяч лье под водой» Жюля Верна: об Александре говорили, что он исследовал не только поверхность Океана, но и его глубины, опустившись на дно в примитивном батискафе. Он взял с собой припасы провизии и удивительных спутников-животных: петуха, чтобы считать дни с его предрассветными криками, и кошку, которая, как считалось в средневековых суевериях, могла перерабатывать углекислый газ в кислород. Иногда к зверинцу присоединялась собака на случай экстренной эвакуации. Поскольку считалось, что море не терпит крови млекопитающих, Александр мог в случае опасности вскрыть собаке вены и вынудить сам Океан вытолкнуть его судно на поверхность.

Средневековые иллюстраторы «Истории Александра Великого» обожали эту подводную исследовательскую историю. До нас дошло много красивых иллюстраций, запечатлевших одиночество Александра в своем подводном батискафе, тревогу тех, кто ожидает его на поверхности, и причудливую мешанину морских животных, даже рас подводных людей, обнаруженную маленьким судном на дне морском.


Александр Македонский под водой, иллюстрация из «Истории славного царя Александра», французского манускрипта XIV века. Фото: де Агостини, Getty Images

Эта история подводных исследований пересказывалась в разных увлекательных вариантах по мере того, как «История Александра» развивалась и распространялась по миру поздней античности, пока не стала, по некоторым оценкам, самым читаемым древним литературным трудом после Библии. Большинство версий сюжетом напоминают историю Ионы и кита: батискаф Александра захватывается огромной рыбой, уносится далеко от корабля, к которому он прикреплен, и выплевывается на сушу, будто сам Океан в своей животной форме отказывается раскрывать Александру свои секреты. В других версиях Александр попадает в беду из-за измены своей жены, которой было поручено держать трос, соединяющий батискаф и корабль, но которую соблазняет ее любовник (изображен выше в зеленых одеждах). В этих версиях Александр вынужден воспользоваться спасительной собачьей кровью, чтобы вернуться на сушу. Все эти варианты объединяет сюжет отторжения Александра Океаном или его обитателями. Последний фронтир в конце концов не раскрывает свои тайны.

Весьма похожий изобретательный сюжет в Риме первого века н. э. упомянут в малоизвестном, но увлекательном тексте — риторическом упражнении Сенеки-старшего (отца более известного нам Сенеки). Тренировочный текст этого оратора изображал морское путешествие Александра в 325 г. до н.э. не как подводное исследование, а как попытку пересечь Океан, как позже это сделает Колумб, и найти новые миры на другой стороне. Как и в «Истории Александра», Сенека концентрируется на темах непобедимости Океана, его чудовищности и связи с истоками времени и пространства. «Будь это конец земли, граница природы, древнейший из элементов или родина богов, эти воды слишком священны, чтобы быть пересеченными судном», — утверждает Артемон, высокопоставленный советник в свите Александра, чтобы отговорить своего правителя от этой попытки. Другой советник, Фабиан, предупреждает Александра о belvae, которых он встретит на дне морском — это латинское слово, как и его греческий вариант ketoi, может переводиться как «киты» или «морские чудовища», поскольку в греко-римском мире, что характерно, эти понятия никак не различались.

Сын Сенеки, тоже Сенека — философ-стоик и драматург, игравший центральную политическую роль при дворе Нерона — в своей пьесе «Медея», римской адаптации более известной греческой пьесы авторства Эврипида, присоединился к мнению своего отца. «Медея» Сенеки, в отличие от греческого оригинала, описывает плавание корабля «Арго» — по мифической традиции, первый в истории корабль, вышедший в открытое море — как первородный грех, вызвавший божественный гнев на всех, кто был на корабле, и особенно на тех, кто управлял им. Вся команда «Арго», как это описывает Сенека в одной из хоральных од пьесы, встречает печальную судьбу один за одним — Океан отплачивает каждому, или, как говорит хор, «уязвленное море вершит свою месть». Тиф, навигатор, чье искусство ориентирования по звездам сделало возможным путешествие через море, ушел первым. Ясон, капитан корабля, пока остался безнаказанным, но его жена Медея, которую пьеса делает инструментом гнева Океана, уже привела в действие свой план по уничтожению своего мужа. В конце концов, как говорится в мифической традиции, он заплатит своей жизнью за грех мореплавания — на него упадет мачта самого «Арго».

«Медея» была не первым размышлением Сенеки о разрушительной мощи Океана. Будучи убежденным стоиком, Сенека считал, что мир обречен на повторяющиеся разрушения каждые несколько тысячелетий из-за природных сил, которые постепенно накапливаются. Но и хотя остальные ортодоксальные стоики считали, что огонь — посланник этих разрушений, Сенека единственный, кто предвидел уничтожение водой. В двух его философских работах он описывал, как катаклизм исчерпал бы себя, со всех сторон сокрушая мир водой, одновременно соленой и свежей. «Есть ли такое место, где при­ро­да не поме­сти­ла бы вла­гу, чтобы пове­сти на нас наступ­ле­ние со всех сто­рон, когда ей это забла­го­рас­су­дит­ся? — писал он в “Натурфилософских вопросах”. — Разом хлынет и с запа­да, и с востока. В один день исчезнет род люд­ской с лица Зем­ли; все, что так дол­го взле­ле­и­ва­ла благосклонная судь­ба, все, что она воз­нес­ла над про­чим, все зна­ме­ни­тое и пре­крас­ное, цар­ства великих наро­дов, — все уни­что­жит вода».

Океан был не единственным источником водного апокалипсиса Сенеки, но пьеса «Медея» предполагает, что он часто маячил в его воображении. Хор коринфских женщин, говорящих на римский манер времен Сенеки, сбрасывает свои драматические маски и поет о будущем, которое расстилается перед миром, как корабли и штурманы, заплывшие намного дальше, чем смел сам «Арго». «Промчатся года, и чрез много веков Океан разрешит оковы вещей, и огромная явится взорам земля, и новая Тетис откроет моря, и Туле не будет пределом земли». В то время, когда пьеса передавалась из рук в руки, имя Тетис изменилось на Тифис, поэтому казалось, что проход в новые миры откроет великий звездочет, а вовсе не жена Океана — ошибка, которая в эпоху Возрождения, казалось, дала целому отрывку новое значение. «Пророчество исполнил мой отец Христофор Колумб в 1492 году», — писал сын мореплавателя на латыни на полях семейной копии пьесы Сенеки.

Как видно в контексте того времени и мрачных стоических убеждений самого Сенеки, отрывок окрашен в гораздо более темные тона. Океан и Тетис не ладили с человечеством, они скорее были вестниками апокалипсиса, который уничтожит расу и положит конец ее беспрестанным исканиям. Проход Атлантического океана мог лишь ускорить катаклизм. Элемент, который ознаменовал конец земли, последний рубеж, теперь также знаменует последние дни и завершение человеческой истории. «Творец всех вещей», как Гомер назвал Океан в «Илиаде», по мнению Сенеки вернет время к исходной точке и «разрешит оковы вещей» — возвратит Вселенную к первобытному хаосу.

Автор: Джеймс Фромм.
Оригинал: Aeon.

Перевели: Денис Пронин, Кирилл Козловский.
Редактировали: Евгений Урываев, Анна Небольсина и Поликарп Никифоров.