Культура

«Как философ XVIII века помог мне справиться с кризисом среднего возраста»

admin
Всего просмотров: 3530

Среднее время на прочтение: 22 минуты, 58 секунд

Дэвид Юм, Будда и поиск восточных корней западного Просвещения

В 2006 году мне исполнилось пятьдесят, и я была совершенно разбита.

До этого момента я точно знала, кто я есть: исключительно везучая и счастливая женщина, исполненная беспричинного энтузиазма и ежедневной радости.

Я знала, кем я стану в жизни. Когда мне было 16, я открыла для себя когнитивистику и аналитическую философию, и я сразу поняла, что хочу прожить ту трезвую, строгую и интеллектуальную жизнь, которую они мне предлагали. Я защитила докторскую в 25 лет и впоследствии стала профессором психологии и философии в университете Беркли.

Я знала, что я за личность. Например, мне нравились мужчины. Я никогда не была красавицей, но гетеросексуальный танец притяжения и флирта всегда был важной частью моей жизни, тем постоянно звучащим фоном, который делал ярче и острее все остальное. Мои самые близкие друзья и коллеги всегда были мужчинами.

Но прежде всего я была матерью. В 23 у меня родился сын, а в течение нескольких следующих лет — еще двое. Воспитание детей было для меня самым интеллектуальным, моральным, глубоким и, конечно же, счастливым опытом. У меня был долгий брак с хорошим человеком, участвовавшим в воспитании детей в той же степени, что и я. Наш младший сын сейчас собирается поступать в колледж.

Мне очень повезло, что я оказалась способна объединить в себе все эти роли. Целью моей профессиональной деятельности было продемонстрировать научную и философскую важность детей; даже когда мои дети выросли, я еще долго держала в своем кабинете детский манеж. Дети были центром моей жизни и моей работы — и основанием моей личности.

А потом внезапно оказалось, что у меня совершенно нет представления, кто я такая.

Мои дети выросли, мой брак начал разваливаться, и я решила уйти. Я съехала из большого профессорского дома, в котором воспитала своих сыновей, и сняла комнату в старом разваливающемся здании. Я впервые в жизни жила одна, полная вины и тревоги, надежды и волнения.

Я влюбилась, — в женщину, к своему большому удивлению, — и мы начали строить планы на совместную жизнь. Но потом она ушла.

Радость исчезла. Ее место заняла скорбь. Я выбрала свою новую комнату за ее выцветшее величие: балки и панели из черного дуба и закопченный кирпичный камин вместо центрального отопления. Я не понимала, как темно и холодно может быть в комнате во время дождливой северо-калифорнийской зимы. Я уговаривала себя поесть точно так же, как когда-то уговаривала детей («еще три ложечки»), но все равно похудела на девять килограмм за два месяца. Я измеряла дни перерывами между своими рыданиями с бутылкой алкоголя. («Ну вот, ни одного срыва с 11-ти утра»).

Я не могла работать. После распада моей семьи мысли о детях стали невыносимыми. Я выиграла грант в несколько миллионов долларов на исследование вычислительных моделей детского обучения и подписала контракт на книгу о философии детства, но я не могла пройти мимо детской площадки без слез, не говоря уже о том, чтобы спроектировать эксперимент над трехлетними детьми или написать о нравственном значении родительской любви.

Все, что определяло мою личность, исчезло. Я больше не была ни ученым, ни философом, ни женой, ни матерью, ни любовницей.

Мои доктора назначали мне прозак, советовали заняться йогой и медитацией. Я ненавидела прозак. Я была ужасна на занятиях йогой. Казалось, что медитация помогает — по крайней мере, это было интересно. На самом деле мне больше помогало исследование медитации, чем она сама. Откуда она произошла? Как она работает?

Я всегда интересовалась буддизмом, хотя, как законченный атеист, я с подозрением относилась ко всему религиозному. Стать в 50 лет бисексуалкой и буддисткой было слишком предсказуемо — этакая бат-мицва по версии Беркли, стандартный обряд старения еврейки из академических кругов Северной Калифорнии. Но тем не менее я начала изучать буддийскую философию.


В 1734 году в Шотландии 23-летний парень был совершенно разбит.

Будучи подростком, он решил, что нашел новый способ мыслить и жить; с тех пор он пытался проработать его и описать для других людей в великой книге. Эти попытки в прямом смысле сводили его с ума. Его сердце бешено стучало, а желудок скручивало. Он не мог сконцентрироваться. Более того, он не мог заставить себя написать эту книгу. Доктора диагностировали у него газы, слабость духа и «болезнь ученых». Сегодня они бы сказали, что он страдал от чувства тревожности и депрессии. Врачи посоветовали ему поменьше читать и прописали противоистерические таблетки, верховую езду и красное вино — прозак, йогу и медитацию того времени.

Этого молодого человека звали Дэвид Юм. Каким-то образом в течение следующих трех лет ему удалось не только вылечиться, но и написать книгу. Что еще важнее, эта книга оказалась одним из самых великих сочинений в истории философии: это был «Трактат о человеческой природе».

В своем трактате Юм отклонился от традиционных религиозных и философских взглядов на человеческую природу. Вместо этого он взял в пример Ньютона и объявил новую науку о мышлении, основанную на наблюдении и экспериментах. Эта новая наука привела его к радикальным умозаключениям. Он утверждал, что не существует никакой души, никакого цельного и единого «я». «Когда я самым интимным образом вникаю в нечто, именуемое мной „своим я“, я всегда наталкиваюсь на то или иное единичное восприятие тепла или холода, света или тени, любви или ненависти, страдания или наслаждения. Я никак не могу уловить „свое я“ вне восприятия и никак не могу подметить ничего, кроме восприятия», — писал Юм в трактате.

Юм всегда был одним из моих героев. Я знала и любила его работы со студенчества. В своих научных статьях я, как и Юм, утверждала, что цельное «я» — это иллюзия. Мое исследование привело меня к мысли, что мы не просто обнаруживаем свое сознание, а сами его выстраиваем. Я поняла, что будучи детьми, мы не соотносим себя в настоящем времени с собой в прошлом или в будущем. Мы учимся быть теми, кто мы есть.

До Юма философы искали метафизические основы, подтверждающие наш повседневный опыт, будь то всемогущий Бог или трансцендентная реальность вне нашего разума. Но Юм все разрушил. Он утверждал, что если мы хорошо всмотримся во все, что якобы знаем, то эти основы развалятся. Даже Декарт заявлял, что мы знаем о своем существовании («Я мыслю, следовательно я существую»), но Юм отверг и этот тезис.

Викимедия

Юм все подвергает бескомпромиссному, головокружительному, экзистенциальному сомнению. В трактате он сообщает, что впервые столкнувшись с этим сомнением, он был в ужасе — «испуган и поражен». Оно заставило его чувствовать себя «каким-то странным неотесанным монстром». Неудивительно, что он обратился к докторам.

Но эта идея Юма особенно хороша: в конечном счете, метафизические основы не имеют значения. Опыта самого по себе достаточно. Что вы теряете, когда отказываетесь от идеи Бога, реальности или собственного «я»? Луна светит все так же ярко; вы все еще можете предсказать, что падающий стакан разобьется, и все еще можете его поймать; вы все еще будете сочуствовать страданиям других людей. Наука, работа и мораль остаются нетронутыми. Как писал Юм, вернитесь к игре в нарды после кризиса скептицизма, и вы увидете, что это та же самая игра.

Если вы позволите себе мыслить таким образом, ваша жизнь действительно может стать лучше. Перестаньте ожидать жизнь после смерти, и вы начнете ценить ту, что перед ней. Откажитесь от метафизики, и вы сможете сосредоточиться на физике. Бросьте идею о драгоценном, уникальном и незаменимом самом себе, и тогда вы начнете с большей симпатией относиться к другим людям.

Как Юм пришел к этим идеям, идущим вразрез с западной философией и религией того времени? Что превратило невротичного подростка-пресвитерианца в великого основателя европейского Просвещения?

Читая в своей потрепанной комнате про буддийскую философию, я начала замечать то, что другие подмечали до меня. Некоторые идеи буддизма перекликались с прочитанным мною в трактате Юма. Но это было безумием. Ведь в 1730-х годах мало кто в Европе знал о буддизме.

Но по мере чтения я продолжала находить параллели. Будда сомневался в существовании всемогущего доброжелательного Бога. В своем учении «О пустоте» он заявлял, что у нас нет реальных доказательств существования потустороннего мира. Он утверждал, что наше ощущение самих себя тоже является иллюзией. Буддийский мудрец Нагасена развил эту идею. Он предположил, что личность похожа на колесницу. Колесница не имеет трансцендентной формы существования — это просто собрание колес, рамы и рукояти. Точно так же личность не трансцендентна — это просто коллекция ощущений и эмоций.

«Я никак не могу уловить „свое я“ вне восприятия»

Лично для меня это звучит очень по-буддийски, если не учитывать того, что Юм ничего не мог знать о буддийской философии.

Или мог?


Я окунулась в новую рутину. Вместо того чтобы посещать сеансы терапии, я прочесывала отделы теологии в букинистических магазинах и проводила одинокие вечера за чтением книг. Я сидела перед своим огромным камином с тлевшими углями, закутавшись в несколько одеял, и изучала буддизм.

Я выяснила, что в Европе 1730-х годов был по крайней мере один человек, который не просто знал о буддизме, но и изучал его в течение многих лет. Его звали Ипполито Дезидери, и он был иезуитским миссионером в Тибете. В 1728 году, до того, как Юм начал писать свой трактат, Дезидери закончил свою книгу с наиболее исчерпывающим и точным европейским описанием буддийской философии из всех написанных до XX века. Проблема была в том, что ее так и не опубликовали. Ни один католический миссионер не мог печататься без разрешения Ватикана, а в Ватикане заявили, что такая книга напечатана быть не может. Рукопись исчезла в архивах Церкви.

Я все еще не могла думать и писать о детях, но зато я могла бы написать очерк о Юме и буддизме, а также включить в него Дезидери, предположив, что именно он и является связующим звеном.

Я работала с классической биографией Юма, написанной Эрнестом Мосснером. Когда Юм писал трактат, он жил в маленьком французском городке под названием Ла-Флеш в 260 километрах от Парижа. Мосснер утверждал, что Юм отправился в Ла-Флеш, чтобы пожить в деревне и таким образом сэкономить средства. Он также упомянул, что в Ла-Флеше находился иезуитский Королевский колледж.

Итак, Юм жил рядом с французским иезуитским колледжем в то время, когда писал трактат. Но это не связывает его с Дезидери, который жил в Риме и в Тибете.

Я обыскала все библиотечные базы данных в Беркли, нашла сотни книг и тысячи статей о Дэвиде Юме, но всего две об Ипполито Дезидери: одна из статей была сильно сокращенным английским переводом его рукописи, датированным 1932 годом. Статья была опубликована в неизвестном бомбейском журнале Indica в 1986 году. Мне пришлось выписывать ее из регионального хранилища, где томятся миллионы непрочинанных книг и статей из коллекции Беркли. С тех пор как закончилась моя любовная история, я каждый вечер ложилась спать, с ужасом думая о завтрашнем дне. Но теперь я обнаружила, что с нетерпением жду следующего дня, когда мне доставят статью.

В основном в ней было все то же самое, что я читала раньше. Но автор, итальянец Лучано Петеч, отметил, что он редактировал сборник миссионерских документов 1952 года под названием «Итальянские миссонеры в Тибете и Непале» и что в него были включены кое-какие рукописи Дезидери. Между прочим, он предоставил мне еще одну интересную деталь. Петеч писал: «В январе 1727 года он покинул Индию и на французском корабле отбыл в Париж».

То, что Дезидери вернулся в Рим через Францию, — очень интригующее совпадение.

Сокращенный перевод Дезидери можно было прочесть только в отделе редких книг, куда я и отправилась на следующий день. Это была красивейшая книга с красными заглавными буквами и романтично прикрепленными фотографиями с величавыми Буддами и умиротворяющими гималайскими долинами. Я с упоением начала читать.

Мои попытки выяснить, кто я и чем мне занять себя, когда не осталось ни работы, ни любовника, ни детей, были одержимыми, всепоглощающими и бесплодными. Это было похоже на попытки выстроить разумное утверждение, когда предпосылки не соответствуют заключениям, или на анализ набора бессмысленных данных. Но я решила, что если я не могу разобраться с собой, то хотя бы попытаюсь разобраться с Дезидери; так я погрузилась в его книги и в его жизнь.


Это была замечательная история. Когда Дезидери было чуть больше двадцати, он задумал грандиозный проект — обратить Индию в католичество; в 1716 году он стал одним из первых европейских миссионеров, отправившихся в Лхасу, и первым, кто там остался. Он был страстным, эмоциональным и легковозбудимым. Он также был любознательным, храбрым и невероятно упрямым. В письме, написанном по пути в Тибет, он сообщал, что чувствует себя так, будто его разрывают на дыбе. Он писал: «Это радует его божественное величие — своим сладким и любовным насилием утягивать мое сердце туда, где погибают многие души. И в то же время в другую сторону меня тянет иная, не менее могучая сила». Это напряжение сохранялось во всем, что он делал.

Дезидери отплыл из Рима в Индию в 1712 году. В 1714 году он из Дели через Гималаи отправился в Лхасу — этот переход занял 18 месяцев. Он спал на земле, в снегу, в борьбе со снежной слепотой и обморожениями. Во время похода он переправился через бурную реку по сомнительному мосту, состоящему из двух веревок, сплетенных из виноградных лоз. Чтобы пересечь пустыню Ладакх, он присоединился к каравану татарской принцессы: каждую ночь они вели теологические споры в ее палатке.

Когда он наконец прибыл в Лхасу, правитель и ламы приветствовали его с большим энтузиазмом; энтузиазм не рассеялся даже тогда, когда Дезидери сообщил, что он сам лама и прибыл для того, чтобы обратить их в католичество. Услышав это, правитель предположил, что было бы неплохо, если бы Дезидери сам изучил буддизм. Если он поймет это учение и сможет убедить тибетцев в том, что католичество лучше, они будут готовы принять чужую веру.

Дезидери принял вызов. Следующие пять лет он провел в буддийских монастырях, спрятанных в горах вокруг Лхасы. Эти монастыри входили в число крупнейших академических институтов того времени. Там Дезидери начал свой 12-летний учебный курс теологии и философии. Он сочинил ряд христианских трактатов в форме стихов на тибетском языке и подарил их правителю. Они были красиво написаны в свитках, используемых в тибетских библиотеках, с элегантным тиснением и в резных деревянных корпусах.

Но его проект был грубо прерван войной. Армия из соседнего царства вторглась в Лхасу, опустошила ее земли и убила правителя; затем она сама была разбита китайской армией. Дезидери ушел в еще более отдаленные монастыри. Он работал над христианскими трактатами и осваивал главные тексты буддизма. Также он перевел работу великого буддистского философа Цонкапы на итальянский язык.

В свой книге Дезидери описывает буддизм с большим количеством точных деталей, особенно в томе под названием «О ложных и своеобразных религиях, наблюдаемых в Тибете». Он объясняет понятия пустоты, кармы, реинкарнации и медитации, а также рассуждает о буддийском отрицании личности.

Сложно представить, как Дезидери удалось сохранить свои собственные убеждения и веру. Он проводил все свое время читая, сочиняя и думая о чужой религии и на чужом языке. (Тхуптен Джинпа, нынешний переводчик Далай Ламы, сказал мне, что манускрипты Дезидери, написанные на тибетском, намного проницательнее тех, что написаны на итальянском; кроме того, они написаны прекрасным слогом.) Пока я читала его книгу, я чувствовала, как он борется за сохранение собственных миссионерских убеждений во время погружения в практику «ложной и своеобразной религии» и по мере появления глубокой привязанности к тем, кто практиковал ее рядом с ним.

Дезидери прошел через гималайские снежные бури, горные тропы и войну. Но непреодолимым препятствием оказалась бюрократическая борьба. Конкурирующие миссионеры — капуцины, упорно сражающиеся с иезуитами за евангелистскую почву, — провозгласили Тибет своей территорией. Микеланджело Тамбурини, глава иезуитов, приказал Дезидери немедленно вернуться в Европу и оставаться там, пока территориальный спор не будет улажен. Письмо доставлялось на Тибет два года, и когда Дезидери прочитал его в 1721 году, у него не оставалось выбора. Он должен быть уехать.

Следующие 11 лет он писал и переписывал свою книгу, попутно умоляя Ватикан позволить ему вернуться обратно в Тибет. Ему стало ясно, что это было единственное место, где он был самим собой. Наконец, в 1732 году власти разрешили территориальный спор в пользу капуцинов. Книга Дезидери никогда не была опубликована, а сам Дезидери никогда не вернулся назад. Он умер четыре месяца спустя.

Микеланджело Тамбурини. Викимедия

Почти в самом конце книги Дезидери я наткнулась на предложение, которое ввело меня в ступор.

Он писал: «Я пересек Ла-Флеш и четвертого сентября прибыл в город Ле-Ман»

Ла-Флеш? Тот самый, где жил Юм? Я закричала от изумления. Библиотекари, привыкшие наблюдать такие прозрения в отделе редких книг, заулыбались в ответ, вместо того чтобы попросить меня замолчать.

Я направилась в кафе, проглотила сэндвич (внезапно ко мне вернулся аппетит) и начала обдумывать свое открытие. Неужели тут действительно есть связь?

Английский перевод Дезидери был сокращен. Смогу ли я найти еще что-нибудь в итальянских книгах и миссионерских документах, которые Петеч упоминал в своей статье? Семь томов «Итальянских миссионеров в Тибете и Непале», изданные в 1952 году, никогда не переводившиеся и не перепечатывавшиеся, прибыли из хранилища на следующий день.

Я позвала своего брата Блэйка, искусствоведа со знанием итальянского (а также французского, немецкого, латинского и англо-саксонского), чтобы он помог мне их перевести. Блэйк был моей опорой в самые темные дни, и я думаю, что на этот раз он был необычайно рад узнать, что мой ночной экстренный звонок связан с малоизвестными манускриптами, а не с разбитым сердцем.

С помощью Блейка я составила более полную версию пассажа о Франции. Дезидери писал: «31 [августа] около полудня я прибыл в Королевский колледж в Ла-Флеше. Ректор, прокурор, отец Толу и несколько других преподобных отцов оказали мне особое внимание. Четвертого числа я покинул Ла-Флеш».

Итак, Дезидери не просто был в Ла-Флеше, но и подробно беседовал с иезуитами Королевского колледжа. Читая Петеча вместе с Блейком, я поняла, что иезуиты в Ла-Флеше могли сохранить копию рукописи Дезидери. Петеч описал историю этой рукописи в деталях. Он пояснил, что Дезидери написал несколько рукописей еще во время путешествий. Первую он подготовил во время морского пути из Индии во Францию, и есть доказательства, что она была у него с собой, когда он пересекал Францию по пути в Рим в 1727 году. Когда он вернулся в Рим, он в значительной степени пересмотрел свой текст и за шесть месяцев подготовил новый манускрипт.

«Когда я возвращался через Францию и Италию в Тоскану и Рим, литераторы, джентльмены и важные персоны настоятельно просили меня в надлежащем порядке записать все, что в разное время я им рассказывал», — писал в новой версии Дезидери

Но зачем? Затем, что религия Тибета, по его же словам, «так разительно отличается от любой другой, что для ее опровержения, необходимо прежде всего ее изучить».

Так что есть шанс, что Дезидери послал в Королевский колледж в Ла-Флеше копию своей исправленной рукописи: иезуиты регулярно обменивались такими неопубликованными отчетами.

Но Дезидери был в Ла-Флеше в 1727 году. Дэвид Юм приехал туда восемь лет спустя, в 1735 году. Мог бы кто-нибудь рассказать ему о Дезидери? Я не смогла найти следов отца Толу, иезуита, который был особенно заинтересован личностью Дезидери.

Может быть, в письмах Юма был ключ? Я сидела на своем узком диване-кровати, слушала шум дождя и штудировала его объемную переписку. Погружение в мир Дезидери было увлекательным, но утомительным. А погружение в мир Юма оказалось сплошным удовольствием. Юм писал лучше других великих философов, и, в отличие от них, он был очень смешным, человечным, справедливым и мудрым. Он очаровывал утонченных парижских дам в великосветских салонах, даже несмотря на то, что был толстоват, неуклюж, рассеян и говорил на французском с отвратительным шотландским акцентом. Они звали его «le bon David» — хороший Дэвид.

Юм всегда с большой любовью описывал свою жизнь в Ла-Флеше. В одном уцелевшем с тех времен письме он говорил, что постоянно занят своим исследованием. Библиотека Ла-Флеша была исключительной — а чтение книг, как он заметил, образовывает лучше, чем лекции профессоров. Он писал, что при наличии желания получить пользу и от путешествия, и от учебы:

«… нет места лучше Ла-Флеша… Люди здесь невероятно воспитанные и общительные, а помимо хорошей городской компании здесь имеется и колледж с сотней иезуитов»

В более позднем письме говорится, что Юм подробно беседовал по крайней мере с одним из этих иезуитов. Он вспоминал, как ходил в монастырь Королевского колледжа с головой, «полной темами моего трактата», «с некоторыми деталями и идеями», услышанными от иезуита. Иезуит рассуждал о чуде, и это помогло Юму сформулировать один из самых умных скептических доводов: настоящее чудо по определению крайне маловероятно, и это значит, что обман или заблуждение, встречающиеся намного чаще, могут быть более вероятным, и следовательно, лучшим ему объяснением. Иезуит внимательно выслушал его аргументацию (он был «в крайнем замешательстве»), но ответил, что это не может быть правдой, потому что иначе им придется отказаться не только от понятия чуда, но и от всего Евангелия. Скептик Юм в ответ сухо отметил: «Это замечание, как мне кажется, и есть исчерпывающий ответ».

Кем был тот иезуит, поделившийся «некоторыми деталями и идеями»? Мог ли это быть один из тех отцов, которые встречались с Дезидери за восемь лет до этого? И кто бы это ни был, о чем еще они говорили с Юмом?


Когда мы молоды, мы всегда чего-то хотим: работу, любовь, детей. Когда мы достигаем среднего возраста, мы хотим хотеть. Когда мы в депрессии, мы не хотим ничего. Желание, надежда, само будущее — все исчезает. По крайней мере, так было со мной. Но теперь я хотя бы хотела узнать, мог ли Юм услышать о Дезидери. Это был знак того, что мое будущее может вернуться.

Раньше я думала, что проведу это будущее в одиночестве; я была реалистом, размышляя о перспективах 50-летней женщины-профессора. Но в моей жизни случилась еще пара романтических приключений.

Эти приключения были и с женщиной, и с мужчиной. В период моего кризиса я обнаружила, что могу поддерживать глубокие дружеские отношения с женщиной точно так же, как и романтические. Оказалось, что я ошибалась в этой стороне своей личности.

Мое положение все еще было хрупким. Электронное письмо от моей бывшей любовницы снова окунуло меня в черную депрессию. Но другие приключения были бодрящими.

Одно из них случилось в Монреале. Я выросла там и вернулась, чтобы прочитать лекцию в своем старом университете. Одним вечером я шла на свидание сквозь кружащуюся метель по бульвару святого Лаврентия. Внезапно я вспомнила себя 16-летнюю; это воспоминание было необычайно ярким и похожим на галлюцинацию: как я шагала по снегу в своем винтажном меховом пальто в стиле хиппи и повторяла так же, как сейчас: «Что же будет дальше?»

Что-то обязательно произойдет, даже если это будет не та новая жизнь, которуя я так жажду.

Я вернулась к работе. В 2007 году я приступила к своему исследованию на средства полученного в Калифорнийском технологическом институте в Пасадене гранта для внештатных научных сотрудников; я с удовольствием избавилась от своей темной холодной комнаты и печальных воспоминаний. Школа выделила мне большую светлую квартиру с видом на горы Сан Габриэль. Я обнаружила, что снова могу писать о детях, и начала новую книгу — The Philosophical Baby. А еще я продолжала работать над проектом Юма.

Мой философский детектив заставил меня узнать больше о Королевском колледже в Ла-Флеше. Если мой атеизм сделал меня подозрительной по отношению к буддизму, то по отношению к иезуитам моя подозрительность была безграничной. Ведь в конечном итоге, по традиционно принятой версии, весь смысл Просвещения был в том, чтобы развеять зловещее влияние Католической церкви.

В библиотеке Беркли была только одна книга о колледже в Ла-Флеше: она называлась «Колледжи иезуитов XVII–XVIII веков» и состояла из четырех толстых томов (в общей сложности 1 200 страниц) в мраморных обложках, изданных в 1889 году. Я прошлась по ним до того, как покинула Калтех: там моим соседом по коридору оказался историк Мордехай Файнголд, один из ведущих мировых экспертов по истории иезуитов и их вкладу в науку XVII–XVIII веков.

В течение долгого времени бытовало общепринятое мнение, что общество иезуитов было реакционным ортодоксальным орденом. Но Файнголд поведал мне, что на самом деле иезуиты находились на острие интеллектуальной и научной жизни. Они были преданны католической теологии, и это естественно, ведь католическая власть жестко контролировала распространение разрешенных и запрещенных идей. Но, помимо этого, отцы-иезуиты Королевского колледжа многое знали о математике, науках и современной тому времени философии — даже еретической.

Юм утверждал, что на написание трактата его вдохновили Декарт, Николя Мальбранш и Пьер Бейль. Я узнала, что Декарт окончил Королевский колледж и что преданные студенты Мальбранша преподавали в нем, хотя впоследствии самых ярых из них все-таки уволили. Книги Декарта, Мальбранша и Бейля входили в состав библиотеки колледжа — несмотря на то, что они находились в списке запрещенных Ватиканом книг (позже трактат Юма тоже был в него включен).

Влияние Ла-Флеша было поразительно обширным. В 1700-х годах выпускников и преподавателей из Королевского колледжа можно было встретить в Парагвае, на Мартинике, в Доминиканской республике и в Канаде; многие из них также находились в Индии и Китае. Маленький сонный городок во Франции оказался одним из немногих европейских мест, воспитавших ученых, разбирающихся в современной им философии и азиатской религии.

Файнголд сказал мне, что иезуиты всегда все документировали. Если я хотела узнать, кто разговаривал с Юмом в Ла-Флеше, мне нужно было попасть в Рим.


Прежде чем закончить работу в институте, я выступила на одном мероприятии, напоминавшем конференцию TED: люди, преуспевшие в разных областях, собираются, чтобы произвести впечатление и вдохновить молодежь. Один из слушателей, крупный светловолосый мужчина, был особенно увлечен моим рассказом — он постоянно смеялся и кивал головой. Как оказалось, это был Элви Рэй Смит, соучредитель Pixar.

В отличие от меня, Элви не раз кардинально менял свою жизнь. Сначала он был баптистом в провинциальном Нью-Мексико, а потом увлекся контркультурой Сан-Франциско. Позже он бросил работу профессора компьютерных наук в Нью-Йоркском университете, чтобы потом снова начать преподавать, уже для Калифорнийского университета. Он тогда чувствовал, что «может получиться что-то хорошее». Кое-что действительно получилось: для Xerox PARC Элви участвовал в изобретении цветной компьютерной графики; работая в Lucasfilm, он помог создать первый фильм с ней. Он решил стать предпринимателем и основал Pixar — а потом покинул его, чтобы основать новую компанию, которую продал Microsoft. Теперь он живет в Сиэтле, занимается коллекционированием и доказательством математических теорем, а в свободное время проводит исторические исследования. Свой девиз он перенял от Алана Кэя, еще одного пионера программирования: «Лучший способ предсказать будущее — изобрести его».

Конференция продолжалась два дня. После нескольких долгих бесед Элви снова решился начать новую жизнь — со мной. Мне потребовалось время, чтобы осознать это. Элви не возражал. Он привык к тому, что люди не сразу принимали то, каким он видит будущее.

Я закончила работу в институте и вернулась домой в Беркли. Мой бывший муж переехал в Бостон, и я выкупила его половину дома. Как-то раз Элви пришел меня навестить, и с тех пор мы разговаривали по телефону каждую ночь. Я решила последовать совету Файнголда, поехать в Рим и изучить архивы ордена Иезуитов. Тогда я спросила Элви, не хочет ли он поехать со мной. Конечно, это было странное место для свидания. Тем не менее он решил, что это намного интереснее и романтичнее, чем сидеть на солнце у фонтана Треви. Хороший знак, как мне казалось.

Найти архивы оказалось не так просто — они были надежно спрятаны в Соборе Святого Петра. Оригинальные записи тоже было сложно отыскать. Но в последний день нашего пребывания в Риме мы обнаружили записи иезуитов, в которых перечислялись все, кто жил в Королевском колледже в 1726, 1734 и 1737гг.: около сотни учителей, студенты и слуги. Двенадцать иезуитов были в Ла-Флеше во время визита Дезидери и оставались в городе, когда приехал Юм. У Юма была возможность узнать что-то о Дезидери.

Одно имя выделялось среди остальных: П. Шарль Франсуа Долу, миссионер в Индии. Вероятно, это был Пьер Толу, которого я искала; должно быть, «Толу» — ошибка транскрипции в книге Петеча. Он не только проявлял интерес к личности Дезидери, но и оставался в городе, когда туда приехал Юм. А еще он какое-то время жил на Востоке. Неужели это то самое недостающее звено?

Когда я вернулась в Калифорнию, то ничего не нашла о нем в библиотечных каталогах Беркли. Но в то время только появились Google Books, и я искала что-нибудь об иезуите Долу во всех библиотеках мира. Элви построил сложную и подробную таблицу, в которой обобщалось все, что нам удалось обнаружить. Мы узнали, что в 1730-х не один, а два европейца изучали буддизм, и они оба посещали Королевский колледж. Первым был Дезидери, вторым Долу. Он участвовал в еще одном удивительном путешествии на Восток — французское дипломатическое путешествие в буддийский Сиам.

Франсуа Шуази, выдающаяся личность XVII века, тоже был одним из послов. Аббат Шуази был известным трансвеститом, который часто давал модные советы французским придворным дамам. Он написал очень занимательные и популярные заметки о своем путешествии в Сиам. Юм хранил эти записи в своей библиотеке. Также у него была скандально известая автобиография Шуази. Сексуальная ориентация аббата была отражением вероломного духа XVII века, который часто сравнивают с XXI.

В 1687 году иезуиты-миссионеры, включая Долу, остались на год в Сиаме и провели много времени с талапоинами (европейское название сиамских буддийских монахов). Трое из них жили в буддийском монастыре и соблюдали все местные обычаи.


В 1680-х правитель Сиама Нарай начал проявлять интерес к христианству; еще больше его привлекали европейские науки, в особенности астрономия. Людовик XIV отправил две дипломатические миссии в Сиам, в 1685 и 1687гг., в составе которых были иезуистские ученые. Долу был в составе миссии 1687 году

Как и миссия Дезидери, сиамская миссия закончилась кровопролитием и хаосом. В 1688 году местные священники и придворные восстали против либерального короля и его высокомерных иностранных советников. Они убили короля Нарая, новый мост между двумя культурами разрушился, а иезуиты спаслись бегством, хотя некоторые из них погибли. Долу и несколько других миссионеров сбежали в Индию, в Пудучерри, где основали иезуитскую церковь.

В 1723 году, после чрезвычайно необычной и экзотичной карьеры, Долу остановился в умиротворенном Ла-Флеше, где провел остаток своей долгой жизни. Ему было 80, когда туда приехал Юм; он оставался единственным живым членом миссии и реликтом золотого века иезуитской науки.

Я должна была соединить картину деятельности Долу из маленьких фрагментов — в основном, из его работы в Индии. Для протестантского английского писателя он был слишком ярым приверженцем католичества. С другой стороны, католические писатели-капуцины, противники Дезидери, критиковали Долу и поддерживавших его иезуитов за симпатию к индуизму. Долу присоединился к двум другим священникам, чтобы сломать двери индуистского храма и уничтожить лампы и факелы. Но в то же время Долу с Джоном-Венансом Буше, главой Индийской миссии, совершали католические церемонии, интегрированные с индуистскими обычаями, что не одобрялось Ватиканом. Более того, Буше стал выдающимся исследователем индуизма и носил индуистское платье, исповедовал аскетизм и даже вегетарианство.

Я также мельком ознакомилась с Долу как с ученым. «Никогда не было более культурного и благородного человека, как и человека, знающего больше о мире природы», — сообщало периодическое издание того времени. Иезуиты доставили самые современные на тот момент 12-тифутовые телескопы в Сиам, а затем в Пудучерри, где были сделаны важные астрономические открытия. Я видела гравюру короля Сиама Нарая, на которой он через телескоп смотрит на лунное затмение.

Долу имел чувство юмора, писал сатирические памфлеты и пьесы. Аристократичный интеллектуал Сант-Фонд писал своему другу, что по возвращении из Франции ради смеха пригласил Долу пообедать с ним и Робертом Чалле, писателем, настроенным крайне против иезуитов — да еще и атеистом, — который также путешествовал по Индии и Сиаму. Сант-Фонд, по его же словам, надеялся насладиться возможным штормом яростной дискуссии. Но вместо этого он написал: «Я оказался посреди самых нежных бризов. П. Долу, тот миссионер с дикой бородой, который, на всякий случай, является иезуитом, а значит вежливым и расчетливым человеком, оказался гораздо остроумнее, чем гражданин мира».

Долу был католиком-евангелистом, а Юм — сомневающимся протестантом, но они у них было много общего: бесконечная жажда знаний, любовь к науке и диалогу и, прежде всего, чувство юмора. Долу был умным, эрудированным, общительным, остроумным, и, конечно, «в какой-то степени образованным». Он принадлежал к тому типу людей, которые нравились Юму.

Я нашла еще кое-что. Юм говорил, что «Исторический и критический словарь» Пьера Бойля оказал серьезное влияние на «Трактат», особенно отрывок про Спинозу. Так, я искала это место в превосходном энциклопедическом словаре, который включал в себя шесть миллионов слов вместе со всеми подстрочниками, сносками, ссылками и перекрестными ссылками. Одна из сносок в тексте про Спинозу рассказывала о «восточных философах», которые, как и Спиноза, отрицали существование Бога и доказывали существование «пустоты». И эта сноска вела к отступлению о монахах Сиама, где также описывались миссионеры-иезуиты. Должно быть, Юм читал о буддизме и путешествии Долу в том же самом здании, где Долу жил.

Что же я выяснила?

Я узнала, что Юм, возможно, действительно был знаком с буддийской философией. Фактически, он написал «Трактат» в одном из нескольких мест в Европе, где это знание было доступно. Сам Долу имел личный опыт знакомства с сиамским буддизмом и довольно долго разговаривал с Дезидери, который знал о буддизме тибетском. Возможно даже, что у иезуитов в Королевском колледже была копия рукописи Дезидери.

Конечно, нельзя сказать наверняка, что Юм учился в Королевском колледже или что на него повлияли рукописи из учебной библиотеки. Такие мыслители, как Декарт, Мальбранш и Бойль, уже направили Юма на путь скептицизма. Но буддистские аргументы, направленные против него самого, могли подтолкнуть его движение в этом направлении. Идеи буддизма, возможно, просочились в его разум и воздействовали на его мысли, даже если он не отслеживал их источник. В конце концов, философы того времени часто заимствовали идеи не вспоминая, откуда они пришли.

Я опубликовала статью про Юма, буддизм и иезуитов в научном журнале, добавив много сносок и сведя к минимуму домыслы. Пока я проводила свое исследование, множество услужливых историков непрестанно повторяли мне, что мой странный личный проект отражает гораздо более широкую тенденцию. Историки начинали рассматривать Просвещение в новом, глобальном ключе. Скрипучие деревянные корабли несли идеи через границы стран, языков и религий, так, как это делает интернет сейчас (хотя, конечно, они были медленнее и опаснее). Как часть этой новой глобальной истории, стали появляться новые библиографии, переводы и биографии Дезидери; выясняются новые связи между восточной и западной философиями.

Легко думать о Просвещении как об исключительном изобретении нескольких направленных против предрассудков европейских философов. Но в более широком смысле дух Просвещения, дух, который и Юм, и Будда ясно выразили, пронизывает рассказанную мной историю. Попытки преобразовать и победить «ложное и своеобразное» именем некоего метафизического абсолюта, конечно, были как на Западе, так и на Востоке. И до сих пор есть. Но героев этой истории сильнее вели простое желание знаний и жажда опыта. Они хотели понять, что было раньше и что случится позже; что было на других берегах океана, на другом склоне горы, с другой стороны религиозных, философских или даже сексуальных границ.

Эта история поможет объяснить идеи Юма. Без сомнения, она иллюстрирует их. Все действующие лица имели свои характерные и ясные особенности — увлеченный итальянский миссионер и учтивый французский священник, тибетские король и ламы, сиамский правитель и монахи, и, конечно, молодой скептик из Шотландии.

Но я поняла, что все они были более сложными, непредсказуемыми и переменчивыми, чем казались сначала, даже самим себе. И Юм, и Будда понимающе согласились бы с этой мыслью. Долу и Дезидери отправились в Тибет и Сиам, чтобы поделиться с буддистами европейской мудростью, но они также принесли буддийскую мудрость в Европу. Сиам и Тибет изменил их сильнее, чем они изменили Сиам и Тибет. И те два года в Ла-Флеш, несомненно, изменили Дэвида Юма.

Юм, иезуиты, Тибет и Сиам — все они изменили и меня. Я всегда думала, что Юм был прав на счет «Я». Теперь я впервые это еще и почувствовала.

В 2010 году мы с Элви поженились — будущее возвращалось ко мне. Я снова стала исключительно счастливой женщиной, полной иррационального восторга и каждодневной радости. Но это не все, что я узнала. Я обнаружила, что могу любить женщин так же, как и мужчин, историю — так же, как и науку, и что я могу пройти не только через счастье, но и через одиночество и печаль. Как Долу и Дезидери, как изменивший свой пол аббат, как сиамский король-астроном и, больше всего, как сам Юм, я нашла спасение в по-настоящему бесконечной любознательности и разнообразии человеческого опыта.

Автор: Элисон Гопник.
Оригинал: The Atlantic.

Перевели: Мария Гёрке, Поликарп Никифоров, Наташа Живова.
Редактировали: Князь Мышкин, Анна Небольсина, Артём СлободчиковВарвара Болховитинова и Евгений Урываев.