Криминал

Два копа, расчлененный труп и революционная система допроса

admin
Всего просмотров: 402

Среднее время на прочтение: 22 минуты, 16 секунд

Однажды в январе 2012 года Лорен Корнберг гуляла по парку Гриффит с матерью и девятью собаками. Когда они проходили через Каньон Бронсона, каменистую часть парка чуть ниже знака «Голливуд», золотистый ретривер по кличке Олли вдруг сбежал с тропы и стал возбужденно рыть землю под одним из кустов.

Выкопав добычу — крупный предмет в полиэтиленовом пакете — собака в смятении выронила его. То, что находилось внутри, прокатилось вниз еще метров на девять и закатилось в овраг. Сначала Корнберг подумала, что это было частью реквизита, поскольку Каньон Бронсона, заросший низкорослым кустарником, служил местом съемок для множества фильмов и телепрограмм. Ее мать настояла на том, чтобы спуститься и найти этот предмет. Только подойдя совсем близко, сантиметров на 30, они смогли рассмотреть голову — глаза, ресницы, почти седые волосы и лицо, покрытое кровью.

На следующий день десятки полицейских прочесали прилегающие кусты. Рядом с местом, где Олли нашел голову, они обнаружили две стопы и кисть руки, а почти в 200 метрах от него — вторую кисть. Поиски продолжались еще неделю, но больше ничего не было найдено. К этому времени они уже знали, что останки принадлежали 66-летнему кассиру авиакассы и коллекционеру произведений искусства по имени Херви Меделин, пропавшему в конце декабря.

СМИ набросились на «Загадку головы из Голливуда», как ее окрестили в одном из заголовков. Появились теории о причастности мексиканских наркокартелей; о том, что до Меделина добралась бывшая порно-звезда, подозреваемая в другом деле об убийстве и расчленении; или о том, что преступление совершил сосед Меделина, телохранитель Брэда Питта. Полиция же, со своей стороны, взяла под подозрение молодого безработного соседа Меделина, назвавшегося следователям его парнем.

Неприметный и угрюмый Габриэль Кампос-Мартинес 35 лет от роду, с копной черных волос и напряженным взглядом примерно полгода жил с Меделином, и все в его истории вызывало подозрения. Он сообщил полиции, что Меделин, проснувшись одним декабрьским утром, сказал, что уезжает в Мексику, и больше он его не видел. Но полиция не смогла найти доказательств того, что за несколько недель до жуткой находки Меделин куда-либо уезжал — в данных его кредитки не было ни купленных билетов, ни остановок на заправке. Они обнаружили, что кто-то перевел выплаты Меделина по соцобеспечению на общий счет Меделина и Кампос-Мартинеса. В его истории браузера нашли поисковые запросы по сайтам ювелирных компаний, что навело полицейских на подозрения о том, не пытался ли он продать часть имущества Меделина. Также 27 декабря — последний день, когда Меделина видели живым — Кампос-Мартинес, очевидно, смотрел интернет-статью о лучшем способе расчленения тела человека.


Однако все эти улики были до обидного косвенными. Обыск квартиры, в которой проживали двое мужчин, почти ничего не дал: ни орудия убийства, ни вещественных доказательств. Допросы тоже мало к чему привели. Всего детективы допросили Кампос-Мартинеса три раза, но тот умело приспосабливался. Он утверждал, что Меделин попросил его внести эти изменения для платежей по соцобеспечению. А история поиска в интернете? «Он просто сказал, что это был не он», — говорит детектив Лиза Санчес, одна из старших следователей по этому делу. (Доказать обратное было невозможно.)

Детективы знали, что им нужно больше улик, чтобы получить основания для предъявления Кампос-Мартинесу обвинения в убийстве — если не признание, то хотя бы больше показаний, противоречащих фактическим обстоятельствам дела. Но Кампос-Мартинес отлично разыгрывал неведение.

После нескольких недель следствия полиция попросила Кампос-Мартинеса оставаться на связи и оповещать о своем местонахождении. Вскоре после этого он сообщил, что переезжает в Сан-Антонио, штат Техас. Он начал новую жизнь. Он нашел работу официантом в местном конференц-центре. Он даже женился — на женщине, которая, похоже, и понятия не имела, что он недавно состоял в отношениях с мужчиной, тем более, что этот мужчина был убит и расчленен. Прошло два года.

А потом однажды Кампос-Мартинесу позвонил Чак Ноулс, напарник Санчес в этом расследовании. Он сказал, что дело об убийстве Меделина застопорилось и двух других детективов из отдела уголовного розыска, Грега Стернса и Тима Марсию, попросили посмотреть на него свежим взглядом. Они будут проезжать через Сан-Антонио по пути к местам расследования других дел, сообщил он, и спросил, сможет ли Кампос-Мартинес встретится с ними и просто поговорить. Он был вежлив, почтителен, и предложил встретиться в гостинице, где остановятся детективы, рядом с музеем миссии Аламо. «Мы хотим дать вам возможность просветить их», — сказал следователь.

К тому времени дело об убийстве Меделина уже давно ушло из поля зрения СМИ Лос-Анджелеса. Но в департаменте полиции города за ним пристально наблюдали — следователей по этому убийству раздражало то, что ускользнул их главный подозреваемый, но это было не главное. Детективы департамента подробно рассматривали нечто большее, чем Кампос-Мартинес: американский метод ведения допроса.

Современный способ проведения допросов подозреваемых — набор техник, безуспешно использованных теми первыми детективами в деле Меделина и знакомых всем из тысяч детективных романов — это устаревшая, закостенелая разработка, существующая еще со времен Джона Кеннеди. У нее достойная история: созданная в период реформ, она стала передовой альтернативой неэффективным старым способам ведения дел.

Еще до середины 1930-х в полиции широко применяли «допрос третьей степени» — то есть пытки — чтобы заставить подозреваемых говорить. По всей стране полицейские свешивали подозреваемых из окон, погружали их головой в воду и избивали. В 1931 году президентская комиссия, известная как Национальная комиссия по охране порядка и соблюдению законов (National Commission on Law Observance and Enforcement, или Wickersham Commission — прим. Newочём), обратила внимание на то, с какой жестокостью проводились такие допросы с пристрастием. Затем, в 1936 году, Верховный суд США официально запретил подобную практику постановлением в деле Браун против штата Миссисипи касательно троих чернокожих мужчин, которых избивали и хлестали, пока они не сознались в преступлении.

Сначала полицейские воспротивились, но постепенно они приняли новые методы. Джон Эдгар Гувер, например, особенно стремился сделать из своих агентов знатоков науки обеспечения правопорядка. Гувер тогда говорил: «Плохо обученный полицейский может решить, что насильственными методами можно заставить человека признаться в преступлении — возможно, с помощью жестоких избиений. А опытный полицейский, обученный последним техникам расследования преступлений, посчитает иначе». В криминалистических лабораториях разрабатывались новые методы раскрытия дел — баллистическая экспертиза, дактилоскопия, проверка документов — а с ними появился и новый подход к ведению допросов, уже более психологической направленности.

Наиболее значимый метод ненасильственного ведения допроса подозреваемых был опубликован в 1962 году в первом издании книги «Уголовные допросы и признания», написанной Фредом Инбау, преподавателем права в Северо-Западном университете, и Джоном Ридом, бывшим полицейским, ставшим специалистом по использованию полиграфа. Теперь, уже в пятом издании, эта книга стала образцом для допросов в Америке. За 1940–1950 гг. Рид получил репутацию мастера ведения допросов, добившись признаний в более чем 300 убийствах. Вместе с Инбау он сравнивал задачу допрашивающего с «охотником, преследующим свою добычу». Они поясняли, что допрос должен быть построен так, чтобы убедить подозреваемого, что единственное разумное решение — признаться. Как они писали, чтобы получить признание, полицейский должен был так настроить подозреваемого на признание, чтобы тот не мог вернуться в свое прежнее состояние.

Все основные приемы традиционного полицейского допроса можно найти в руководстве Рида и Инбау: замкнутое помещение, показательная уверенность допрашивающего, настояние на теории преступления, предполагающей виновность подозреваемого. (В руководстве это называется «тема»). Следователи подкрепляют эту теорию, тем, что называется «неопровержимые доказательства», которые могут включать в себя факты, полученные в результате реальной работы следствия («Нам известно, что вы ушли с работы в пять часов вечера»), и полностью сфабрикованные детали («Полиграф показывает, что вы виновны»). Ближе к концу следователям следует несколько утешающе «приуменьшить» тяжесть преступления («Он же сам нарывался, да?»). Все это время они пресекают любое отрицание, пока подозреваемый не сдастся. Детективам разрешено использовать обман и разные уловки, потому что, как объясняют Инбау и Рид, ни одна из этих техник «не сможет заставить невиновного человека признаться в преступлении, которого он не совершал».

Благодаря этому руководству сложился новый архетип: красноречивый следователь — тот, кто может любого заставить сознаться в чем угодно. Даже Верховный суд США признал влияние, оказываемое данным методом на подозреваемых; в решении по делу Миранды в 1966 году суд ссылался на руководство Инбау и Рида, чтобы проиллюстрировать необходимость зачитывать права всем подозреваемым.

С годами эта техника, которую называли «метод Рида», стала чем-то вроде неоспоримой народной мудрости, которую усвоили несколько поколений полицейских. Даже среди тех, кто получил скудное формальное образование, она передавалась от одного полицейского к другому. «Казалось бы, в такой крупной организации, как департамент полиции Лос-Анджелеса, разработке у детективов навыков ведения допроса должно уделяться большое внимание», — делится Тим Марсия, вспоминая свое неупорядоченное введение в современные методы допроса. «Если честно, мы ходим на 80-часовые курсы для детективов, и на них допросам посвящено где-то четыре часа».

До этого Марсия 10 лет был одним из первых членов отдела по расследованию нераскрытых дел департамента полиции Лос-Анджелеса. Разбирая старые нераскрытые дела, он получил масштабную картину развития тактики ведения допросов за десятилетия. Если стиль несколько варьировался, то основной принцип техники Рида оставался неизменным. А что оказалось наиболее устойчивым по прошествии этих лет? Что бы детективы ни делали с подозреваемым в комнате для допросов, они были уверены, что всё делают правильно.

Грег Стернс из департамента полиции Лос-Анджелеса
Фото: Дэн Уинтерс

Как потом выяснил Марсия, проблема современной техники ведения допроса заключается в том, что, несмотря на ее претензии на научность, у нее практически отсутствуют научные подтверждения. К примеру, Рид и Инбау утверждали, что должным образом обученный следователь может поймать подозреваемого на лжи с точностью в 85%; в их руководстве детективам даются указания провести предварительный «опрос для поведенческого анализа» без предъявления обвинений, во время которого они должны искать физические признаки того, что человек врет, вроде ерзания или прерывания зрительного контакта. Но, когда в 1987 году немецкий судебный психолог Гюнтер Кёнкен как следует изучил этот вопрос, он обнаружил, что обученный полицейский определяет ложь не лучше обычного человека. Несколько последующих исследований поставили под сомнение сам факт того, что однозначные поведенческие показатели существуют. (Те, кто говорят правду, нередко ерзают больше лжецов). К тому же, чем больше полицейские уверены в своих суждениях, тем выше вероятность того, что они ошибаются.

Но количество научных аргументов против полицейских допросов начало по-настоящему расти в начале 1990-х с появлением первых оправдательных приговоров, основанных на тестах ДНК. Как сообщают люди из Проекта невиновные (Innocence Project), сообщества, стремящегося освободить невинно осужденных, примерно треть из 337 людей, чьи приговоры отменили благодаря уликам с ДНК, ложно признались в совершении преступления или инкриминировали себя. Эти и другие оправдания предоставили ученым для изучения десятки подтвержденных случаев ложных признаний, что способствовало появлению настоящего подраздела социальной психологии и поведенческих наук. (Как минимум одно признание, полученное самим Джоном Ридом — в деле об убийстве 1955 года — оказалось ошибочным; настоящий убийца сознался спустя 23 года).

Исследователи даже разделили случаи ложных признаний на категории. Бывают «добровольные» ложные признания, вроде случая, когда множество людей с очевидно нездоровой психикой признались в похищении Чарльза Линдберга-младшего, чтобы привлечь к себе внимание. Также бывают «уступчивые», или «принудительные» ложные признания, когда люди так измотаны напряженным допросом, что от отчаяния и из легковерия решают, что в долгосрочной перспективе им будет выгодней признаться. Третья категория — «убежденные», или «усвоенные» признания — возможно, наиболее угнетающая. В этих случаях следователь так неумолимо продавливал «тему», так убедительно лгал, что подозреваемые, часто молодые и впечатлительные или с расстройствами психики, в конце концов верили, хоть и ненадолго, что действительно совершили преступление.

И все же, несмотря на эти задокументированные случаи, полиция и прокуратура отказываются даже признать, что ложные признания возможны. В суде они постоянно отклоняют показания экспертов о подобном явлении, основываясь на том, что это противоречит здравому смыслу — невиновный человек не может признаться в преступлении. Но с 1990-х множество исследований показало, что внушить ложные воспоминания очень легко. А в 2015 году Джулия Шо, будучи тогда докторантом в Британской Колумбии, исследовала идею того, что обычные невиновные люди ни за что не признаются в преступлении, которого не совершали. Она обнаружила, что их почти наверняка можно заставить признаться.

Только за три часовые сессии Шо удалось убедить 21 из 30 своих испытуемых, учащихся колледжа, что в 12-летнем возрасте они совершили преступление — напали на другого ребенка с оружием, например, — в результате чего их арестовали. Она предоставляла участникам знакомые им детали — место совершения предполагаемого нападения, имя второго ребенка — полученные из информации, данной родителями испытуемых в анкете. Шо сказала, что при разработке своего исследования она подражала методам, использованным в некоторых случаях получения ложных признаний. «По сути, я совмещаю некорректные техники ведения допроса с некорректными терапевтическими техниками», — признается она. Результаты оказались настолько убедительными, что она остановила проведение эксперимента, не закончив работу с некоторыми участниками исследования.

Представители John E. Reid & Associates, учебной организации, которой официально принадлежит авторское право на технику Рида, считают, что проблемы появляются только когда полицейские отходят от формулы Рида. «Ложные признания вызваны тем, что следователи отклоняются от метода», — заявляет президент компании Джозеф Бакли.

Хотя ложные признания, из-за которых людей отправляют в тюрьму, — это наиболее серьезная проблема, связанная с полицейскими допросами, она не самая распространенная. Изо дня в день подобная практика может иначе сводить на нет хорошо проделанную работу полицейских: будучи конфронтационной, стандартная техника ведения допроса может оказаться неэффективной в случаях, когда необходимо извлечь большое количество важной и точной информации. Под пристальным взором некоторые подозреваемые ошибочно признают свою вину, но куда больше людей поступают как Кампос-Мартинес: они молчат. Они сразу же чувствуют, что рядом находится «охотник, преследующий свою добычу», и ведут себя соответственно. Некоторые ученые призвали к массовому переходу от «конфронтационной» модели допроса к «расследывательной», которая перестроит сам процесс допроса, основываясь на лучших и обоснованных подходах получения информации от свидетелей и подозреваемых.

Конечно, легко сказать. Если полиция не смогла отойти от своих методов, то это отчасти потому, что, во всяком случае, в Америке, у них не было подходящей замены.

«До сегодняшнего дня многие из работ по ложным признаниям были направлены на достижение социальной справедливости», — рассуждает психолог из Университета штата Айова Кристиан Майснер. «Чего нам не хватало в этой сфере, так это альтернативного варианта»

Потом появилась HIG.

Сейчас в Америке происходит второе преобразование системы допросов. В страну оно попало неожиданным путем: через борьбу с терроризмом.

В 2010 году президент Обама, дабы, согласно своему предвыборному обещанию, прекратить применение в Америке пыток во время допроса подозреваемых в терроризме, объявил о создании HIG — Группы по допросам особо важных задержанных (High-Value Detainee Interrogation Group), ради которой свои силы объединили ФБР, ЦРУ и Пентагон. HIG была создана для проведения непринудительных допросов вместо пытки утоплением и применения силы, имевших место в учреждениях вроде тюрьмы Абу-Грейб, когда у власти стоял Буш. Большая часть работы этой группы засекречена. К примеру, говорят, что дознаватели из HIG допрашивали предполагаемого организатора взрыва на Таймс-сквер Файзала Шахзада и осужденного за взрывы на Бостонском марафоне Джохара Царнаева. Общественность не знает ничего о том, как проходили эти и еще десятки допросов, якобы проведенных HIG. Не разглашались даже особые методы обучения, применяемые в HIG и переданные от них военно-воздушным и военно-морским силам США и другим организациям.

Однако в то же время HIG стала самым влиятельным в Америке спонсором общественных исследований ведения допросов. Например, ученые использовали финансирование HIG для тщательного изучения моделей обеспечения правопорядка Англии и Канады, где от метода ведения переговоров Инбау и Рида уже давно отказались из-за его неэтичности и ненадежности. В последние годы полиция Канады переходит к технике под названием «когнитивное интервью», неконфликтному методу, располагающему субъекта рассказать как можно больше — здесь нет продавливания темы и закрытых вопросов. А в Великобритании уже более десяти лет используют схожий метод — PEACE — эта аббревиатура расшифровывается как Планирование и подготовка, вовлечение и объяснение, получение показаний, завершение, анализ (Planning and preparation, Engage and explain, obtain an Account, Closure, and Evaluation). В Англии полицейским даже запрещается лгать подозреваемым. Согласно опубликованному в 2014 году мета-анализу, спонсированному HIG, метод PEACE эффективнее «обвинительного» подхода в получении настоящих признаний и предупреждении ложных.

Всего HIG инвестировала в примерно 60 исследований по психологии и поведенческим наукам в университетах по всему миру, изучая, что работает в процессе допроса, а что нет. В некоторых из них рассматривалось, как «подготовить» свидетелей, то есть, как создать атмосферу, располагающую к открытому разговору. Было обнаружено, что люди обычно раскрывают больше информации, находясь в просторной комнате с окнами (полная противоположность рекомендациям Инбау и Рида), и что если дать человеку горячий напиток, у него сложится более приятное впечатление об окружающих.

Некоторые исследователи затрагивали разоблачение лжи, но их подход сильно отличался от акцента Рида на результатах полиграфа и выдающем лжеца ерзании. На исследование HIG большое влияние оказала работа Алдерта Врийя, ученого из Великобритании, изучающего «когнитивную нагрузку», которую ложь оказывает на мозг человека.

«Тот, кто говорит правду, всегда способен сообщить больше фактов, которые можно тут же проверить, — утверждает Стивен Клайнман, бывший военный следователь, работавший с HIG. — Не важно, насколько проработана выдуманная история, она не будет такой детальной, как правдивая»

Другими словами, лжецам приходится прилагать больше усилий, чтобы придумывать и держать в голове все детали. Один из способов обнаружения таких усилий и нагрузок, найденный учеными, — это попросить свидетелей рассказать свои истории в обратном хронологическом порядке: лжецам это сделать гораздо труднее.

В большинстве исследований HIG прослеживается следующий главный вывод: если вы хотите получить достоверную информацию, будьте как можно менее осуждающими — в HIG используют термин «налаживание взаимопонимания». Это может показаться слишком мягким, но результаты говорят сами за себя. Чем больше подозреваемые рассказывают, тем больше можно проверить на соответствие с протоколом. Сама постановка допроса — или интервью, как это предпочитают называть в HIG — направлена не на вытягивание признания, а на получение информации.

Примерно через три года после своего создания, HIG постепенно вступила в новую фазу, которая ознаменовала значительное расширение сферы деятельности и амбиций группы: она начала применять свои разработки в полицейских департаментах по всей стране. «Мы не задействовали достаточно результатов исследований», — говорит нынешний председатель HIG Марк Фэллон. Отчасти, группа просто хотела получить больше реальных данных, и одним из основных их источников являлись полицейские участки. Однако, как говорит Фэллон, главная цель заключается в том, чтобы, задействовав бихевиоризм, произвести прорыв в полицейской работе — такой же, какой случился в правоохранительных органах поколение назад, когда анализ ДНК начали применять в качестве доказательства и, до того, когда отменили допрос с пристрастием.

Лос-Анджелес стал первой испытательной площадкой для HIG. В 2012 Джордж Пиро — бывший директор HIG, также исполнявший обязанности главного допросчика Саддама Хуссейна — на одной из конференций завязал знакомство с Уильямом Хэйсом, капитаном отдела грабежей и убийств полиции Лос-Анджелеса. Стройный, смуглый и прекрасно владеющий арабским Пиро был федералом до мозга костей и прославился в Вашингтоне за время, проведенное с иракским диктатором, втянувшим США в две войны. Однако, в то же время он вырос в ливанской иммигрантской общине в Тарлоке, Калифорния; перед тем, как поступить на службу в ФБР, он 10 лет работал детективом в Калифорнийской долине. Они с Хэйсом легко нашли общий язык. HIG, как он сообщил Хэйсу, хотела спонсировать исследования реальных допросов и испытывала потребность в практической информации, которую можно было бы изучить. Он также поинтересовался, не хотелось бы детективам из полиции Лос-Анджелеса узнать побольше о некоторых из методов, которые использует HIG.

После первой встречи Хэйс договорился о том, чтобы полиция Лос-Анджелеса снабжала HIG сотнями часов аудиозаписей по их делам. Реакции на другую идею Пиро пришлось ждать дольше. На первый взгляд, Лос-Анджелес не лучший кандидат для установления контакта между полицейским и подозреваемым. Это город, в котором копы избили Родни Кинга в 1991 году, где в 2013 году они в прямом эфире убили безымянного ветерана после скоростной погони. К тому же, у Лос-Анжелеса особая история с ложными признаниями. В 2007. 19-летний Эдвард Арк был арестован по подозрению в убийстве. Он многократно отрицал свою вину, однако полицейские снова и снова повторяли теорию, которой они придерживались, и предложили проявить снисходительность в обмен на признание, что в конце концов побудило его сдаться. Арк провел три года в тюрьме в ожидании суда, после чего судья постановил, что признание было получено путем принуждения и прекратил дело в отношении Арка. «Я не верю, что целью полицейских было вынудить его совершить ложное признание, — сообщил журналистам адвокат Арка, — однако применявшаяся ими тактика во многом способствовала такому результату».

После нескольких бесед с Пиро Хэйс решил отправить Стернса и Марсию на роль подопытных кроликов полиции Лос-Анджелеса. В декабре 2013 году два детектива сели на рейс в Вашингтон, чтобы стать первыми в стране сотрудниками муниципальной полиции, прошедшими тренинг HIG — чем бы он ни был. Ни один из детективов не проявлял особого энтузиазма. «Я не из тех парней, которые жить не могут без тренингов, — говорит Марсия. — Мне нравится работать». Однако он пытается оставаться вежливым: «Я просто сказал себе: что бы это ни было, посвяти себя этому. Посвяти себя этому».

Как и любые другие детективы на службе, за годы в органах Стернс и Марсия многому научились — обзавелись своими собственными, уникальными впечатлениями о том, что работает в комнате для допросов, а что влечет за собой неприятные последствия. Марсия вспоминает пару дел, которые особенно повлияли на его мышление. В одном из них он зашел в комнату с подозреваемым и, в стили Рейда, заявил: «Послушай, я на 200% уверен, что ты совершил это преступление. Ты у нас на крючке. Ты у нас на крючке. Ты у нас на крючке». На что подозреваемый ответил: «Ну, если ты так уверен в том, что знаешь все об этой херне, мне нечего тебе сказать». Затем он вспоминает о другом деле, деле об убийстве, в ходе которого подозреваемый в конце концов признался в совершении преступления после двух с половиной часов спокойной беседы: «Я так и не повысил голос. И ни разу не матернулся».

Стернс, в свою очередь, часто вспоминает о произошедшем в 2009 году аресте одного из детективов самого полицейского департамента, Стефани Лазарус, за убийство, совершенное в 1980-х. Дело Лазарус не было похоже ни на что, с чем они раньше сталкивались, из-за чего на какой-то момент к нему было привлечено пристальное внимание всей страны. После того, как она проникла в дом своего бывшего парня и убила его новую жену, Лазарус безупречно замела за собой следы — те, кто занимался расследованием, даже не рассматривали ее в качестве подозреваемой. Спустя 20 лет, готовясь к ее допросу, как говорит Стернс, он и его коллеги знали — то, что им предстоит, не будет иметь ничего общего с традиционным допросом. Они схитрили, пригласив ее прийти к ним и дать совет по поводу дела по краже объектов искусства. Зная, что они имеют дело с одной из своих, они репетировали и готовились к допросу дольше, чем когда-либо на памяти Стернса. Когда разговор подошел к теме убийства, они максимально долго оставались болтливыми и миролюбивыми. В ключевой момент они вынудили ее признать, что она была знакома с жертвой и даже сталкивалась с ней в больнице, где та работала. Тот допрос напоминал партию в покер. «Это было, думаю, почти в стиле Коломбо [американский детективный сериал «Меня зовут Коломбо» — прим. Newочём] . — говорит Стернс. — Заставить ее думать, что у нее на руках были все козыри, когда на самом деле мы работали сутками и у нас были серьезные улики». 8 марта 2012 года Лазарус была осуждена за убийство первой степени.

«Я БОЯЛСЯ ЗА СВОЮ ЖИЗНЬ»

В 1990 году Джеффри Десковичу было предъявлено обвинение в изнасиловании и убийстве своей одноклассницы по старшей школе, расположенной в городе Пикскилл, штат Нью-Йорк. Оно попал под подозрение полиции, поскольку казался необычайно расстроенным и интересовался ходом расследования. Шестнадцатилетний Дескович признался после нескольких часов интенсивных допросов. Даже несмотря на то, что анализ ДНК показал, что обнаруженная на теле жертвы сперма не принадлежит Десковичу, суд присяжных приговорил его на основании сделанного им признания. После того, как он провел около 16 лет в тюрьме, он был оправдан, когда обнаружился настоящий преступник, чья ДНК совпадала с оставленной на месте преступления. Мы поговорили с Десковичем о том, что он пережил. — Дженнифер Чоссе.

Опиши события, предшествовавшие допросу.
К тому моменту в Пикскилле лет 20, как не было убийств. Весь город, на самом деле, вымер.
По городу ходило много слухов, царила паранойя, а на полицию оказывалось давление, чтобы как можно скорее раскрыть преступление.
Почему ты признался в том, чего не совершал?
Я не думал о том, что будет дальше — я просто хотел выйти оттуда. Мне было 16, и я боялся за свою жизнь.
Как допрос довел тебя до такого?
Меня допрашивали около 7 часов, никто не предложил мне еды, только кофе, поэтому я был на нервах и взвинченный. Они применяли ко мне тактику «хороший коп/плохой коп»: с одной стороны мне угрожали, с другой — обещали, что я смогу пойти домой после того, как признаюсь, и меня никто не арестует. Поэтому я выдумал историю на основе того, что они мне рассказали.


В HIG Марсия и Стернс обнаружили, что многое из того, что они усвоили из своего опыта — подходы, которые выходили за рамки устаревшего образа не стесняющегося в выборе выражений следователя — было подтверждено научными исследованиями. К примеру, они узнали, что сложная подготовка и стратегия, разработанная Стернсом в деле Лазарус, так же, как проявленные им необычайные усилия, чтобы провести допрос в мирном ключе, доказали свою эффективность. Они изумились тому, что, как оказалось, этот тип допроса был на самом деле командной работой. За всеми допросами в режиме реального времени наблюдают коллеги, и все, кто их проводит, делают перерывы, выходят из комнаты, чтобы получить совет.

«Похоже на то, как когда ты идешь в угол между раундами, — говорит Стернс, — а там стоит твой отец и говорит: „Эй, тебе пора начинать бить левой“»

К тому времени, как Стернс и Марсия вернулись со своего недельного тренинга в Вашингтоне, HIG начала приобретать известность среди детективов в участке. Лекция Пиро о том, как он впервые оказался в одном помещении с Саддамом собрала более сотни полицейских. Полицейские с нетерпением ждали возможности испробовать новый подход. И их все еще беспокоило дело Меделина. Поэтому детективы, которые вели это дело, спросили у Стернса и Марсии, не хотели бы они попробовать расколоть Кампос-Мартинеса, используя приобретенные знания. Если уж не полное признание, может, они смогли бы добиться больших допущений или отрицаний, которые можно было бы приобщить к прочим уликам по делу. «Они хотели, чтобы попробовал кто-то еще, — говорит Стернс, — так что мы согласились». Именно так новые методы были впервые использованы в США при расследовании обычного уголовного дела.

Рано утром 9 марта 2014 года Кампос-Мартинес встретился со Стернсом и Марсией в старомодном отеле напротив сервиса по аренде автомобилей, где детективы забронировали номера на время своего пребывания в Сан-Антонио. Оба полицейских были высокими и широкоплечими; у Марсии были кустистые усы, Стерн носил стрижку «помпадур» и бакенбарды. По номеру были в беспорядке разбросаны чемоданы, карты и бумаги. Однако на виду не было никаких записывающих устройств, никаких планшетов с вопросами. Кампос-Мартинес, одетый в спецовку конференц-центра, сказал, что в его распоряжении было только полчаса. Все в порядке, заверили его детективы. Им сгодится любое количество времени, которое он может выкроить на беседу с ними.

Стернс и Марсия сказали, что хотят узнать о его взгляде на происходящее. Они присели — просто болтовня трех парней. Когда Кампос-Мартинес заговорил, они практически ни разу не перебили его и даже не задавали так уж много вопросов. Это было очень странно. Он должен был бы встревожиться. Однако чем меньше говорили полицейские, тем охотнее говорил он сам.

Слушая его, Стернс и Марсия усердно пытались не делать разговор «тематическим», несмотря на то, что наедине они разработали ряд рабочих гипотез относительно его мотивов. Они заметили, к примеру, как быстро Кампос-Мартинес начал совершенно новую жизнь традиционного семьянина в Сан-Антонио. Этот факт подсказал им, что он как минимум прекрасно приспосабливается — человек, способный многое пережить. Они знали, что Кампос-Мартинес и Меделин ссорились. Они задавались вопросом, поговаривал ли Меделин о том, чтобы завершить их отношения. У Кампос-Мартинеса не было документов, и детективы догадались, насколько остро он осознавал шаткость своего положения. (Полиция Лос-Анджелеса никогда не использовала его иммиграционный статус против него, опасаясь, что его вышлют из страны, и они навсегда лишатся возможности привлечь его к правосудию.) «Он объявился в этой удобной квартирке, обзавелся удобной жизнью и парнем, у которого был доход, финансовая стабильности и безопасность». И, возможно, он боялся потерять это. Потому решил действовать. «В принципе, он попытался начать жить жизнью Херви, — говорит Стернс. — Он собирался сделать что угодно, чтобы наладить свою жизнь».

Они разработали весь допрос таким образом, чтобы Кампос-Мартинес не чувствовал себя каким-либо образом загнанным в угол или попавшим в ловушку. «Не особо это подчеркивая, мы намекнули, что в этом деле он был жертвой, потому что он был одним из тех, кто понес наиболее тяжелые потери, — говорит Стернс. — Он даже не смог назвать это блефом. Он никак не мог сказать: „Ну, ребята, все не так, как вы думаете“».

Почувствовав себя увереннее, Кампос-Мартинес начал предаваться воспоминаниям, рассказывать истории о том, как они с Меделином гуляли по холмам рядом со знаком Голливуда — в том районе, где были найдены останки. Стернс и Марсия предложили ему воскресить в памяти эти прогулки, и он повиновался. Он говорил об ощущениях солнца на своем лице, о запахах улицы.

Время от времени Стернс или Марсия извинялись и отвлекались от разговора под предлогом необходимости позвонить жене или узнать, как дела на работе. Однако на самом деле они бегом спускались в лобби, где за процессом наблюдали консультант из HIG и ведущий следователь по делу Меделина. «Они следили за всем, что он говорил, — вспоминает Стернс. — Отслеживали факты, которые можно было проверить. Они говорили нам перестать обсуждать определенный момент и продолжать допрос, или определить ключевые моменты, из-за которых он может потерять желание сотрудничать».

В конечном счете, Кампос-Мартинес провел в этом гостиничном номере 5 часов. Он позвонил на работу и сказал, что болен, а затем позвонил жене и сообщил, что задержится. Все это выглядело так, будто он ценил возможность выговориться. По мере того, как пролетали часы, разговор стал развиваться в неожиданном направлении. Он заговорил о том, как злился на Меделина — и как, после ухода его любовника из жизни, он думал о том, что у него может быть шанс начать новую жизнь. Когда разговор зашел о времени, в которое, как предполагается, Меделин был убит, подробности и цвета исчезли из его воспоминаний. «Повествование становилось все более и более отрывочным», — говорит Стернс. В свете того, что детективы изучили на тренинге HIG, эта неясность была красноречивей слов. Кампос-Мартинес также сообщил детективам, что Меделин звонил ему из Мехико — в те дни, когда, как было известно полиции, ему никто не звонил.

Еще один решающий момент наступил спустя четыре часа после начала встречи, когда Кампос-Мартинес говорил о растении под названием Датура, из которого можно делать лекарственный чай, но которое в то же время может быть ядовитым. «Он подразумевал, что из-за этого растения человек может потерять сознание», — рассказывает Стернс. Окружной прокурор Бобби Грейс, собиравшийся принимать участие в суде на стороне обвинения, особенно отметил эту деталь. В конце концов, убийце понадобилось бы каким-то образом обездвижить Меделина перед тем, как зарезать его.

Когда детективы попрощались с Кампос-Мартинесом, он выглядел расслабленным. Учитывая, сколько времени он добровольно провел с копами, он мог подумать, что ему больше не о чем беспокоиться. В конце концов, их беседа не была похожа на допрос. Но позднее в тот же день управление окружной прокуратуры Лос-Анджелеса выпустило ордер на его арест.

Тим Марсия из отдела грабежей и убийств полиции Лос-Анджелеса.
Фото: Дэн Уинтерс

На сегодняшний день, HIG провел тренинги с участием 35 лос-анджелесских детективов и возвращается, чтобы вовлечь в свою деятельность еще большее число полицейских. «Полиция Лос-Анджелеса убедилась в успешности метода», — говорит Марк Северино, 29-летний ветеран правоохранительных органов, сейчас занимающий должность старшего детектива в отделе особо тяжких преступлений.

После первого допроса, проведенного Стернсом и Марсией, подразделение Северино провело около 60 допросов с использованием методов HIG, говорит он — по делам о торговле людьми, убийствах и терроризме. Северино переоборудовал свою комнату для допросов, чтобы она выглядела комфортнее, и пытается убедить своих детективов разговаривать со свидетелями и подозреваемыми сразу же после их опознания, чтобы задать верный тон для допросов. «Мы зарабатываем на жизнь, разговаривая с людьми», — говорит Северино. — «А HIG учит нас выбирать лучшие подходы — как завоевать доверие людей». Не добиваясь целенаправленно только признательных показаний, Северино обнаружил, что накопил достаточно информации от некоторых подозреваемых, чтобы добиться признания их вины. В других делах он узнал достаточно, чтобы сразу исключить некоторых людей, заинтересовавших полицию, из числа подозреваемых. В некоторых случаях, как он говорит, они «смогли опознать преступления на стадии планирования и предотвратить их до того, как они были совершены». Северино попросил другие отделы полиции Лос-Анджелеса оценить коэффициент успешности работы его подразделения, основываясь не на том, смогли ли они добиться признания, а на том, смогли ли они узнать новую информацию, которая помогла делу. «Прямо сейчас наши показатели успешности находятся на уровне 75-80%», — говорит Северино. — «Когда опрашиваешь подозреваемого, эта система действительно работает».

Конечно, все полицейские не перейдут на новый метод проведения допросов только потому, что какие-то детективы из Лос-Анджелеса убедились в его эффективности. Даже в Лос-Анджелесе Стернс и Марсия сталкиваются с сопротивлением, когда они пытаются начать тренинг по всему департаменту. Оперативники со стажем не особо горят желанием услышать, что они на протяжении 30 лет неправильно выполняли свою работу. «Я думаю, мы можем преодолеть это препятствие, если сконцентрируемся на молодых парнях из нашего отдела», — считает Марсия. Устоявшаяся консервативная культура, поддерживаемая круговой порукой, не спешит принимать с распростертыми объятьями новую, трудоемкую систему, основывающуюся на «установлении контакта». «Допрос и опрос — очень эгоцентричные вещи», — говорит Стернс. Для некоторых полицейских департаментов, как и для некоторых следователей, может показаться глупой идея относиться к подозреваемому не с настороженностью, а как-либо еще.

Однако ученые и академики, принимавшие участие в работе HIG, не намерены сдавать свои позиции. Они полагают, что у них есть реальная возможность изменить работу полиции. «Правоохранительным органам необходимо что-то новое и основывающееся на уликах», — говорит Майснер. — «Они знают, что у них есть проблемы с ложными признаниями, и они ищут альтернативу». Тем временем Марк Фэллон из HIG объезжает полицейские департаменты страны.

Кампос-Мартинес так и не признался. Однако благодаря его замечаниям о ядовитом чае и запутанности его показаний относительно точного времени убийства Меделина, проводившееся полицией Лос-Анджелеса расследование наконец-то получило достаточно информации, чтобы завести против него дело. 16 ноября 2015 года он был приговорен к 25 годам тюремного заключения за убийство Херви Меделина. Выносивший приговор судья назвал преступление «столь непостижимым, настолько полным разврата… что оно не поддается описанию». Вердикт и приговор предоставили прессе больше возможностей упомянуть о голове, найденной недалеко от знака Голливуда, и прочих сенсационных атрибутах этого убийства. От начала до конца расследования, люди, освещавшие дело в прессе, едва могли удержаться от того, чтобы так или иначе показать, насколько это преступление походило на сюжет фильма. Однако никто за пределами полиции Лос-Анджелеса так и не понял, насколько это дело стало голливудским. Комната для допросов превратилась в симпатичный номер средненького отеля. А суровые детективы, хоть и казались присланными из кастинг-агентства, работали по совершенно новому сценарию.

Автор: Роберт Колкер.
Оригинал: Wired.

Перевели: Влада Ольшанская и Алина Халфина.
Редактировали: Дмитрий Грушин, Поликарп Никифоров и Артём Слободчиков.